Книга Мама на замену, страница 64 – Варя Нуан

— Ешь, остынет.

— Сам ешь.

— Никита, возьми вилку. У тебя первый урок через сорок минут.

— Ты же обещал не командовать.

— Я предлагаю нормальный завтрак.

Беру вилку. Металл звенит о керамический край. Протыкаю желток. Густая желтая жижа растекается по белому фарфору. Сую кусок в рот, начинаю методично жевать. Горячо.

Отец садится напротив. Придвигает кружку с черным кофе, делает жадный глоток. Смотрит поверх моей макушки в темное стекло окна.

— Ты реально думаешь, я поверю твоей писанине? — бросаю я, проглатывая обжигающий кусок.

— Я написал факты.

— Факты? Ты бросил меня бабке, чтобы возить Ольгу по санаториям!

— Ольга резала вены, Никита. Понимаешь это слово?

— Понимаю! А меня в темный погреб кидали на всю ночь!

Отец опускает кружку на стол. Рука замирает. Пальцы белеют на суставах.

— Я не знал про подпол. Сказала бы — я сломал бы ей ребра в тот же день.

— Своей родной матери?

— Плевать, кому.

Он говорит ровно, тихим хриплым свистом. В глазах стоит звериная, глухая тьма. Мужчина не врет. Я чую ложь за версту — мать врала виртуозно, с улыбками, поцелуями, обещаниями привезти дорогущие кроссовки из столицы. Отец рубит сплеча. Уродливо. Грязно. Но прямо.

— Ты выгнал ее?

— Выгнал. Саквояж за порог выставил. Больше ноги ее здесь не будет.

— Она позвонит в опеку.

— Пусть звонит куда хочет. У меня адвокаты зубами рвут любых проверяющих.

Ковыряю остывающий желток вилкой. В горле дерет сухой ком. Лед трещит. Маленькая трещина ползет по мерзлой глыбе, отделявшей меня от этого человека последние три года.

— Вера завтра придет? — спрашиваю, уставившись в тарелку.

— Придет. В шестнадцать ноль-ноль. Вторник.

— Ты опять будешь торчать в прихожей? Дышать ей в вырез?

Отец тяжело переводит на меня тяжелый взгляд:

— Я буду на объекте до девяти вечера.

— Врешь ведь. Припрешься раньше. У тебя стояк на нее с порога начинается.

— Никита, фильтруй базар.

— А че фильтровать?! Я видел, ты жрал ее глазами в четверг! Она пальто натягивает, а тебя трясет от похоти!

— Она красивая баба, — роняет отец неожиданно спокойно, не отводя глаз. — Я живой мужик. Но она поставила границу: два метра. Я держу дистанцию.

Я замираю с куском хлеба в руке. Открываю рот, закрываю обратно. Признал. Вслух признал перед сыном, хочет чужую бабу. Без криков, без побоев, без лицемерных сказок про «мы просто коллеги».

— И ты… просто терпишь?

— Терплю. Ради тебя.

— Ради меня?

— Ты должен сдать этот срез комиссии первого декабря. Если я сорвусь, полезу к ней — она закроет папку, уйдет навсегда. Ты останешься один на один с комиссией департамента. Я не позволю тебе вылететь со справкой.

Слова впечатываются в череп. Дыхание сбивается. Взрослый, жесткий, привыкший ломать подчиненных мужик душит собственные животные аппетиты, запихивает свои яйца в кулак только ради того, я получил сраный аттестат за девятый класс.

— Она строгая, — сиплю в кружку с чаем. — Никаких поблажек. Говорит: «Я учитель, не мама».

— Она права.

— Ты тоже думаешь, Ольга не вернется?

Отец молчит секунд пять. Берет со стола пачку сигарет, крутит в пальцах, но не прикуривает.

— Не вернется, Никита. Никогда. Она нашла себе удобную сытую нору на теплом побережье. Дети в такую нору не помещаются.

— Знаю, — роняю глухо.

— Больно?

— Было больно. Сейчас выгорело.