Книга Мама на замену, страница 63 – Варя Нуан

На стройке день пролетает в грязи, криках и авралах. Мостовые опоры приняли третью партию арматуры. Главный инженер докладывает:

— Илья Владимирович, лаборатория выдала заключение по бетону. Прочность девяносто восемь процентов. Сдадим секцию вовремя.

— Контролируй укладку смеси. Без пустот.

— Понял.

Телефон в кармане куртки молчит весь день. Никаких звонков от завуча. Никаких сообщений от сына. Никаких весточек от Веры.

Она держит стальную дистанцию. Сказала: «Вторник, девятнадцатое ноября» — и пропала с радаров. Ни одного лишнего знака препинания. Ни одного намека. В памяти вспыхивают ее влажные губы у деревянной стены вагончика, ее приоткрытый рот, стон, сорвавшийся в поцелуй. Пальцы сами сжимаются в кулаки. Тянет к ней с сокрушительной силой. Злость, голод, чистое физическое влечение скручивают мышцы внизу живота тугим узлом.

«Терпи, Грачёв. Сначала пацан сдаст экзамен».

Возвращаюсь домой в девятом часу вечера.

Город залит алыми тормозными реками. Гололедица сковала эстакады.

Захожу в подъезд. Лифт поднимает меня на тринадцатый этаж.

Отпираю дверь квартиры ключом. В прихожей горит неяркий дежурный свет.

Обувь сына стоит на коврике. Рядом чисто.

Прохожу на кухню. Кастрюля с супом сдвинута на соседнюю конфорку. В раковине стоит пустая вымытая глубокая тарелка и ложка. Поел.

На мраморной столешнице острова прямо по центру лежит мой сложенный пополам белый лист.

Подхожу ближе. Беру бумагу в пальцы.

Снизу под моим корявым почерком черным маркером выведено две короткие кривые строчки:

«Суп был недосолен. Геометрию я сам решу».

Дыхание вырывается из груди глухим хриплым толчком. Медленно опускаю листок обратно на полированный камень.

Ответил. Не разорвал. Не сжег в раковине. Оставил ответ на столе.

Впервые за полтора года в этой проклятой бетонной коробке появился след живого диалога. Тонкая, едва заметная паутина связи.

Подхожу к двери его спальни. Из-под порога пробивается узкая полоска света. Слышно размеренное щелканье клавиш компьютерной мыши.

Не стучу. Не трогаю ручку.

Поворачиваюсь, иду к себе в кабинет.

До экзамена остается меньше двух недель.

POV: Никита

— Лист со стола убрал, отец?

Останавливаюсь в проеме кухни. Руки засунуты в глубокие карманы черных штанов. Ступни стынут на холодном сером граните.

Отец вздрагивает, замирая над горячей сковородой. В руке деревянная лопатка. На плите яростно шкворчит яичница с помидорами. Восемнадцатое ноября. Понедельник. Семь утра. За узким окном черная зимняя мгла, облепленная тяжелыми комьями липкого снега.

— Лист лежит в моем ежедневнике, — отец поворачивает голову. На нем темные домашние брюки, серая тонкая футболка натягивается на мощных плечах. Лицо помятое, в уголках рта залегли резкие складки усталости. — Твой ответ я прочитал.

— И че?

— Соли добавь, если мало. Солонка на полке.

Делаю шаг к кухонному острову. Выдвигаю тяжелый стул, сажусь на жесткую кожу. Внутри все сжато в ледяной комок. Субботняя бумажка с его корявым почерком жгла пальцы два дня. «Я из этой квартиры никуда не уйду». «За подпол у бабки буду виноват до конца своих дней». Никаких соплей. Никаких дурацких извинений на коленях. Написал как отрезал.

Отец снимает сковороду с индукционной конфорки. Раскладывает жареные яйца по двум тарелкам. Одну двигает прямо ко мне. Пар пахнет жареным луком, черным перцем, оливковым маслом.