Онлайн книга «Шар судеб»
|
[****] 11-й день месяца Осенних Молний 392 года круга Скал Шатень по-прежнему ищет моего общества – видимо, лошадей, унаров и собутыльников-фехтовальщиков ему не хватает. На сей раз я был изловлен на прогулке и выслушал подробный отчет о сходстве лошадей с их всадниками и об отношении всадников к лошадям. Наш берейтор уверен, что, подглядев, каков человек на конюшне, можно сказать, каков он вообще. Мысль занятная, и я позднее ее записал, чтобы вложить в уста какого-нибудь забавника из народа, без которого, согласно Лахузе, драма не будет полноценной. В ответ же на многословный монолог я признался, что с детства боюсь лошадей, в глубине души надеясь, что это положит излияниям конец. Я ошибся и был вынужден выслушать еще одно рассуждение, перешедшее в жизнеописание. Прежде берейтор не говорил, что был подкидышем, которого приютил зажиточный шорник. Приемыш, однако, предпочел завербоваться в армию, поскольку мертвым шкурам предпочитал живые. Сам не знаю почему, я поддался минутному порыву и признался, что тоже являюсь приемышем. Шатень страшно воодушевился и принялся рассуждать, кем были мои и его родители. По его мнению, сыновья всегда удаются в отцов, а дочери – в матерей, а значит, его батюшкой был кавалерист, вернее всего офицер. Мне же в предки назначили кого-то чуждого лошадиному обществу, обладающего большим умом, слабым здоровьем и к тому же склонного к книгочейству, то есть клирика, причем не из простых. Догадка, при всей своей грубости, любопытная. В попытке разгадать тайну своего рождения я третий год вглядываюсь в надутые породистые физиономии и рассматриваю в рисовальном классе унарские родинки, а ведь внутреннее содержание много важнее. Разум ученого не может быть наследством крестьянина или мастерового, но дворяне столь же ограничены, как и мельники. Я не выношу арифметику, значит, мой отец не был негоциантом или чинушей из тессории, а слабое здоровье и субтильное сложение исключает жеребца со шпагой. Кто же остается? Клирик, сьентифик или… дипломат, причем отнюдь не обязательно талигойский. Неприятие Талига Олларов и тяготение к свободным и просвещенным странам вполне может являться тем самым голосом крови, о котором так любят упоминать поэты. Я полагал это художественным образом, причем не из удачных. Что ж, свои заблуждения следует честно признавать. Опознать подобным образом родича и тем более «данного Создателем сюзерена» инкогнито, как сплошь и рядом происходит в драмах, вряд ли возможно, но это заметно сужает круг поисков. Конечно, выяснить, кто из агарийских или гайифских дипломатов в соответствующее время проехал по моим родным местам, непросто, но, проявив определенную изобретательность, возможно. С другой стороны, на каком основании я счел мою мать простолюдинкой? Она вполне могла быть супругой какого-нибудь вечно пропадающего на войне грубияна. Двое могли встретиться, и женщина не устояла перед разумом и утонченной обходительностью, а потом либо сама, либо с помощью любовника в меру сил позаботилась о плоде вспыхнувшей страсти. Забавно, но я вполне могу читать землеописание и словесность собственным полуплемянникам, а то и единоутробным братьям. [****] 5-й день месяца Зимних Скал 393 года круга Скал Строгость олларовских законов безмерна. Когда они не касаются бездельников и бездарей со шпагами. Считается, что члены братства святого Фабиана отрекаются от всего, кроме имени, их домом становится Лаик, семьей – товарищи и ла-ла-ла… Не скажу, чтоб я этому верил, но подозрения, пока они не доказаны, остаются всего лишь подозрениями. Я подозревал, что знаменитые строгости первых четырех месяцев (хотел бы сказать – обучения, но для моих головастиков это слово слишком хорошо) сидения в Лаик не более, чем лицемерие, так и оказалось. Занедужил старый граф Укбан, и вот унар Виктор снимает черно-белые тряпки и исчезает в сопровождении прибывшего за ним эскорта с гербами. Разумеется, ко дню святого Фабиана он вернется, натянет отутюженное платье и как ни в чем не бывало отправится предлагать свои услуги Лучшим Людям. Ему можно, укбанам можно вообще все. |