Книга Сага о Вечных, страница 53 – Лизавета Мягчило

— Ульв… – И столько боли, столько невысказанной нежности было в голосе, произнесшем его имя, что отринувший свой путь, не ставший провидцем юноша опустил на нее взгляд, склонил голову.

— Мы пройдем через великие врата и войдем в чертоги самого Одина, не ради себя, не ради тебя, Вигдис, ради всего сущего. Я видел, чего жаждет Торстейн, знаю, какой путь он избрал и чем это закончится для нашего мира… Мы не можем поступить иначе. Там, в пещере Провидца, я слышал их голоса, поверь мне, мы сумеем.

Горячие, исходящие жаром ладони легли на ее щеки, большой палец смазал соскользнувшую с уголка глаза слезу, а Вигдис и не поняла, когда начала плакать. Обхватила его запястья, прижимаясь щекой к ласкающему движению, опустила подрагивающие ресницы. Ей бы кутаться в мягкий голос Ульва, впитывать, но его слова резали глубже меча, пробивали резче стрелы, пущенной умелой беспощадной рукой лучника.

— Ты будешь жить, мне пообещали. Провидец видел, что ты останешься жива.

— Ты лжешь. – Она не обвиняла. Горько улыбаясь, подняла на него такой тоскливый взгляд, что Ульву было впору взвыть раненым волком. – Я ведь тоже была в пещере Провидца. Прямо перед тобой. И не быть мне живой, не стать матерью, не возлечь с любимым, не познать горестей и радостей. Мое время на исходе, Ульв, оно закончится, когда первый снег ляжет на землю.

Упрямый, своевольный, несгибаемый. Друг сжал челюсти так, что на них проступили желваки, отрицательно качнул головой.

— Я любил тебя с самого…

— Не надо… – Вигдис качнула головой так испуганно и затравленно, словно он говорил о том, как медленно станет убивать ее сам. – Не надо, потому что я не выдержу… Мне больно оставлять своего друга. Знание, что я оставляю любимого, не даст мне дожить до жалкой зимы. Я умру от боли.

Сдался. Крупно вздрогнул, почти отшатнулся от ее отравляющих слов. И в его глазах она увидела отражение собственной боли. Лгала себе. Вигдис так ужасно страшно им обоим лгала. Но не могла заставить себя иначе. Пусть лучше не знает. Объятия из памяти стираются куда быстрее поцелуев, а шутки блекнут стремительней нежных слов о любви. Ульв из Сваррвика должен продолжать жить. За них двоих.

— Тогда что нам терять? Почему бы нам не попробовать, верно?

И она скрепя сердце кивнула, повторила молитвой в одно слово. Мольбой, обращенной к небесам. Куда-то выше, дальше, чем луна, от которой кусочек откусывает Хати.

— Верно.

— Тогда пойдем.

Всю дорогу до Акстада Ульв не отпускал ее руки. Пальцы лениво оглаживали костяшки, щекотали, скользя по ледяным подушечкам. И тишина, разлившаяся меж ними, не душила, не делала ночь темнее, а свет звезд слабее. Будто стоило согласиться с безумной затеей Ульва, и жизнь Вигдис обрела смысл, стала полегче.

Что плохого в том, чтобы попытаться? Сколько зим Фенрир тщетно старается разорвать сковывающие его цепи? Сколько веков встает солнце и светит луна, а норны продолжают пропускать сквозь искусанные временем дряблые пальцы алые пульсирующие нити жизни? Что плохого…

Они постучали в первую же дверь, за которой раздались шаркающие старческие шаги, а затем им открыл слепой на один глаз старик. Когда-то он был умелым воином – боги позволили седине посеребрить виски и густую длинную бороду. Протянувшийся ото лба и до уголка губ шрам лишил его глаза, обезобразил, но жизни не унес. Тело его стало дряблым, по-старчески немощным. Несмотря на это, представ перед путниками, он гордо выпрямил согбенную прожитым спину. И, как подобает радушному хозяину, чтящему богов, позволил им воспользоваться своим гостеприимством. В кубки из увитых железом бычьих рогов полилась медовуха, потек по пальцам жир жареной, успевшей остыть, но не растерявшей вкуса рыбы. Вигдис кидалась на еду оголодавшим котенком, слизывала с ладоней и кистей текущий жир, делала щедрые глотки. А старый воин, назвавшийся Хауком, прятал добродушную усмешку во взъерошенной бороде, снова и снова подливая ей терпкого хмеля.