Книга Твой ребёнок будет моим, страница 65 – Анастасия Рояльская

— Зачем мой отец прятал ребенка за границей десять лет?! — вскрикиваю, превозмогая адскую боль в рубце.

— Ваш покойный отец использовал третьего близнеца в качестве главного страхового гаранта, госпожа Ефремова, — швейцарец протягивает мне тубус. — Николай Петрович знал о планах вашей лучшей подруги Елены Вороновой отомстить вашей семье. Он держал мальчика подальше от российских криобанков и махинаций доктора Соколовой.

— А при чем здесь заявление Вороновой об эксгумации?! — вмешивается Анна Романовна, поправляя съехавшие очки.

— Гражданка Воронова полагала, третий плод был захоронен в безымянной могиле неопознанных младенцев, — усмехается Бауэр. — Она намеревалась устроить публичный генетический скандал, обвинив вас в сокрытии гибели ребенка ради получения наследства. Она не знала, тело из морга забрали сотрудники швейцарского фонда.

— Где Лукас сейчас? — подхожу к нему вплотную, сжимая кулаки. — Покажите мне сына!

— Автомобиль с мальчиком стоит за поворотом аллеи, — швейцарец делает жест рукой телохранителям. — Николай Петрович завещал передать третьего близнеца матери сразу после исключения Андрея Ефремова из состава попечителей. Условие выполнено: Андрей подписал отказ от прав час назад в следственном изоляторе.

Задняя дверь второго черного седана плавно распахивается.

На заснеженную дорожку ступает худенький десятилетний мальчик в темно-сером шерстяном пальто и черном берете.

Он медленно идет к крыльцу, слегка припадая на левую ногу — точно так же, как Павлик.

На носу — тонкие титановые очки. Под изломом левой брови темнеет знакомая родинка. В руках он бережно держит резную деревянную шкатулку с шахматными фигурами.

Третья копия.

Миша и Павлик тихо выходят из холла, останавливаясь по обе стороны от меня.

Трое десятилетних братьев смотрят друг на друга сквозь летящие хлопья свежего снегопада в абсолютной, звенящей тишине.

— Ты... наш третий брат? — шепчет Миша, делая шаг вперед по ступеням.

— Меня зовут Лукас, — мальчик говорит с легким, мягким европейским акцентом, протягивая Мише руку. — Дедушка перед смертью сказал, у меня дома осталась мама и двое близнецов.

— Я Павлик, — улыбается второй сын, подходя ближе и пожимая его ладонь. — А это Миша. У нас дома тепло. И есть яблочный пирог.

Слезы обжигают мои щеки. Опускаюсь на колени перед тремя сыновьями прямо на каменные ступени, сгребая их худые плечи в единое объятие.

Все трое. Мои первенцы. Выжившие сквозь десятилетний кошмар отцовской трусости и чужой ненависти.

— Мама... — Лукас впервые произносит это русское слово, утыкаясь холодным носом в мой воротник. — Дедушка просил передать тебе письмо. Оно в шкатулке под бархатным дном.

Поднимаюсь, утирая мокрые ресницы.

Бауэр почтительно склоняет голову:

— Все дипломатические документы и опекунские протоколы кантона Цюрих переданы госпоже адвокату. Лукас официально гражданин России под вашей единоличной опекой. Прощайте, госпожа Ефремова.

Швейцарские седаны разворачиваются и медленно покидают территорию поселка.

Завожу мальчиков в теплый холл. В камине весело трещат поленья. Из детской доносится мерное сопение крошечных Льва и Петра в своих теплых кроватках. Пятеро сыновей. Вся моя вселенная собралась под одной крышей.

— Идите наверх, мальчики, покажите Лукасу его комнату, — мягко командую сыновьям.