Книга В пятьдесят первая любовь вернулась врагом, страница 99 – Андрей Левинский

Полина подняла голову.

Даша поманила её к себе.

— Папа злится на меня. Я на него тоже. Вы с Сеней в этом не виноваты. Мы с бабушкой сейчас поговорим, хорошо?

— Он нас заберёт в субботу?

— Да. Как договаривались.

Дети ушли смотреть мультфильм. Даша поправила полотенце под китом и села.

— Может, сказать, что ты знала? Про подпись. Что разрешила мне за тебя поставить.

Я уже открыла рот. В голове мелькнуло: одна фраза, всего одна; дочь перестанет смотреть на меня так, будто стоит у края.

— Я не разрешала, Даш.

— Помню.

— Скажем, как было. С адвокатом. Не на лестнице и не Антону по телефону.

Она заплакала без звука. Я придвинула стул и обняла её. На этот раз не говорила, что ничего страшного не случится. Я этого не знала.

Мастер приехал после обеда. Он снял часть откоса и показал мне щель у оконного примыкания. Работал молча; я стояла рядом, пока он не спросил, не хочу ли я хотя бы отойти от пыли.

— Сколько?

Он назвал цену. Я попросила записать объём работы и показать, что именно он будет делать. Мужчина посмотрел на меня без прежнего терпения, потом достал бланк.

Раньше я бы извинилась. Теперь принесла ручку.

Вечером пришлось переносить рабочую встречу с Татьяной. Я отправила ей фото мокрого угла и написала, что завтра задержусь.

«Смету успела посмотреть?»

«Да. Там утеплитель посчитан дважды».

Татьяна позвонила сразу.

— Ну так рассказывай. Угол без тебя за десять минут не рухнет?

Я села в прихожей на табурет, открыла записи. По мере разговора голос становился обычным. Татьяна задавала вопросы, иногда перебивала, один раз сказала: «А вот здесь не согласна». Наконец я занималась чем-то, в чём могла быть права или ошибаться сама, без участия покойного мужа.

Через два дня мы с Дашей снова встретились с Еленой у меня дома. Она привезла ту самую папку, которую дочь забрала у Антона, и достала из неё черновик апрельского акта.

На белом листе слово «работы» было перечёркнуто. Сверху вписано: «реконструкция гостевого дома».

— Я тогда решила, что он просто уточнил, — сказала дочь. — Чтобы банк не придирался.

Елена положила рядом копию страницы долговой тетради. Я видела её много раз. На полях возле суммы возврата стояло короткое «пров.», а у буквы «р» вниз уходил длинный крючок. Точно такой же крючок свисал из слова «реконструкция».

— Чей почерк? — спросила Елена.

Даша ответила не сразу.

— Антона.

Я придвинула тетрадь ближе. Эта запись была сделана уже после похорон. Мне казалось, что я смотрю на знакомую комнату, в которой только сейчас заметила вторую дверь.

— Он мне сказал, что папины старые записи дополнили для бухгалтерии, — произнесла Даша.

— Это мы у него и уточним. Сначала я отправлю вопросы его представителю. На встречу одна не ходите, Даша.

Дочь подняла черновик к свету, словно с другой стороны могло быть написано что-нибудь ещё.

— Когда он принёс чистовик, я спросила, почему опять нужна мамина подпись. Он сказал: «Она знает». Я ему поверила.

— Ты меня не спросила.

— Не спросила.

Даша положила лист. Больше оправданий не было.

На кухне под книгами сох кит. Я поднялась проветрить детскую — там ещё пахло новой штукатуркой, — а дочь осталась за столом писать всё, что помнила про тот апрельский день.

Антон приехал в офис Елены без галстука, с мокрым воротником: попал под дождь между машиной и подъездом. Увидел нас с Дашей и привычно протянул руку к её плечу.