Книга В пятьдесят первая любовь вернулась врагом, страница 106 – Андрей Левинский

— Нет.

Он перестал печатать.

— Может быть, раньше разрешали? По иным документам?

Я вспомнила школьную квитанцию, которую Даша подписала за меня, пока я была с гостями. Ей тогда было четырнадцать. Похвалилась вечером, как ловко получилось, и мы обе посмеялись. Ещё вспомнила десятки раз, когда говорила детям: «Сами разберитесь, я занята».

— Этот акт я её подписывать не просила. О нём не знала. Общего разрешения подписывать за меня финансовые документы тоже не давала.

Мужчина напечатал. Я смотрела на его руки и хотела схватить их, остановить, пока сказанное не стало настоящим.

Елена попросила уточнить следующую формулировку. Мы перечитали объяснение. Исправили неточное слово. Я поставила свою подпись — медленно, полностью, с привычной петлёй в начале фамилии.

В коридоре меня ждала Даша.

— Сенька с Кириллом, — сказала она прежде, чем я спросила. — Температура ниже.

Я села рядом.

— Я сказала, что не разрешала.

— Знаю, мам.

— Мне казалось, я тебя туда толкаю. Сама.

Она обняла меня за плечи, неловко, как обнимают ребёнка на слишком узкой скамейке.

— Я уже там. Ты меня за руку держишь.

Я уткнулась ей в воротник. Прошло тридцать лет с тех пор, как я принесла её из роддома, а я всё ещё иногда верила, что достаточно правильно прижать дочь к себе — и до неё никто не доберётся.

Вечером Антон прислал Даше предложение о возврате денег за материалы. Частями. Через представителей, с датами и суммами. Дочь переслала мне первую страницу.

«Не подписываю пока. Завтра адвокат посмотрит».

Я ответила: «Правильно». Потом удалила это слово и написала: «Хорошо, что не торопишься».

Себе он всё ещё требовал начисленную зарплату. Даша сердилась, Елена объясняла, какие вопросы придётся решать отдельно. Никто за один день не стал виноватым во всём или невиновным во всём. Зато Антон больше не мог одним звонком поменять реквизиты, документы и то, что мы о них знаем.

Алексей приехал с продуктами, но на кухню без меня не пошёл. Стоял в прихожей с пакетом, пока я снимала мокрые ботинки.

— Есть хочешь?

— Хочу, чтобы со мной сегодня никто не говорил умно.

— Могу глупо. Купил две сметаны, потому что не помнил, какой жирности ты берёшь.

— Обе подойдут.

Он помог расстегнуть заевшую молнию. Сел передо мной на корточки, потянул замок вниз. Я положила руку ему на затылок и вдруг поняла, что целый день держалась только ради возможности прийти домой.

— Останься сегодня.

Он поднял голову.

— Останусь.

Ночью я просыпалась дважды. В первый раз Алексей спал на спине, открыв рот, и я осторожно толкнула его в плечо, чтобы перестал храпеть. Во второй он сам придвинулся, обнял меня поперёк живота. Я прижалась к нему и наконец уснула до утра.

Через неделю нам предстояло последнее заседание по основным требованиям ко мне. Папку для суда я оставила на столе. В спальню не понесла.

За сентябрь и октябрь я выучила лестницу в суде. На втором пролёте одна ступенька была ниже остальных. Если думать о чём-то своём, нога проваливалась, и приходилось хвататься за перила.

В тот день я всё равно споткнулась. Елена придержала меня под локоть.

— Не бегите. Мы успеваем.

Вера Семёновна сидела у окна с прозрачной папкой. Из неё выглядывала фотография балкона. Два цветочных горшка, зелёная сетка на перилах. Я поняла, что это её старая квартира, раньше, чем она повернула снимок лицом к себе.