Книга Бостонская ведьма, страница 68 – Андреа Каталано

— Для Бесс, конечно же, – ответила она таким тоном, словно это разумелось само собой.

— Ага, – только и сказал Томас. Да и что тут можно было сказать? Если его жене хочется оставлять подношения умершему ребенку, если это помогает ей облегчить боль, то разве он вправе укорять ее?

Но прошли еще две недели, и Мэгги каждый вечер клала на стол лакомства, рассказывала Бесс сказки и пела ей песенки, и даже тянулась погладить по щечке, видимой ей одной. И Томас забеспокоился. Потому что это уже было неправильно. Пришлось собраться с силами и обо всем рассказать Элис – ей он доверял, как никому.

— Это пройдет, Томас, – сказала она, стиснув его плечо. – Прошло всего пять недель с тех пор, как Бесс умерла. Она придет в себя. – Элис уверенно кивнула, но Томас заметил, как на ее лбу обозначилась тревожная морщинка.

А природа меж тем будто насмехалась над его гневом и скорбью – март наступал во всей красе, яркий, теплый, полный красок. И сад Джонсов расцвел, и порой Томас замечал, как Мэгги возится среди грядок, опустившись на колени. В такие минуты она болтала как будто бы сама с собой, но Томас знал, с кем она разговаривает на самом деле. И по первости пытался обратить все в шутку, даже спрашивал иногда: «Ну, как вы тут справляетесь вдвоем?» И Мэгги улыбалась в ответ и на короткий миг снова становилась той Мэгги, которую он знал. И это зрелище так грело его сердце, что он то и дело спрашивал себя: а не стоит ли подыграть ее безумию, чтобы она снова и снова улыбалась ему вот так?

Ведь это было так просто – нырнуть в уютные воды иррационального отрицания, поддаться зову воображения, пройти сквозь эту дверь и оставить позади весь этот мир с его горечью и болью, что вонзалась в грудь острым ножом.

Но время текло, жизнь шла своим чередом, и не стоило отставать, не стоило делать вид, что ход Великого колеса судьбы для них остановился навеки – ведь оно крутится не переставая, пусть и частенько принося с собой потери.

И что же им теперь, поклониться и уйти с этой сцены? Ведь это будет сродни обрыву собственной жизни, а подобный шаг не поощрялся ни одной религией – все они сходились на том, что лишать себя жизни – оскорблять Бога, давшего ее как драгоценный дар, и всякого, кто решился на это, ждут вечные муки преисподней.

Томас не был трусом, но и глупцом, полагающим, что в жизни не должно происходить никаких бед, тоже. Ветер, приносящий тепло и аромат цветов, и тот порой доносил сырость и стылый холод. И теплый, и холодный ветра налетали и улетали прочь, являлись из-за одного и того же горизонта точно так же, как каждый день из-за него поднималось солнце.

За пределами дома Мэгги почти не выказывала свое безумие, однако ее частенько ловили на нем посетители, приходившие за лекарством и советами, – она то и дело поглядывала на потрепанный табурет, стоявший возле стола, пока трудилась над очередным снадобьем.

— Тише, помолчи, – бормотала она, и Томас замечал проблески удивления на лицах посетителей, не понимающих, к кому обращается Мэгги – к ним, к самой себе или к кому-то невидимому.

— Что такое? – спросил достопочтенный Мэйсон, в очередной раз заглянувший за полюбившимся ему сандаловым маслом, превратившим его жену из надутой мыши в распустившийся цветок.

— Мм?.. – Мэгги как ни в чем не бывало подняла на него глаза.