Книга Бостонская ведьма, страница 67 – Андреа Каталано

Когда Томас открыл глаза, за окном уже было раннее утро. Все тело ныло, голову терзала пульсирующая боль, будто вчера он вусмерть упился бренди. Черт бы побрал эту маковую настойку… Томас оглянулся на Мэгги, лежащую рядом, – ее темно-синие глаза неотрывно смотрели на него, испуганные, как у лани, умоляющие…

— Вставай, банрин.

— Нет…

— Ну же, давай, – Томас протянул ей руку. – Мы должны взять себя в руки – ради нее.

Мэгги поднялась – медленно, бездумно, словно не она владела собственным телом, а это Томас дергал ее за ниточки. И тот, глядя на жену, понял: они уже никогда не станут прежними.

27 января 1648 года

Бесс сегодня похоронили на церковном кладбище.

Но она по-прежнему со мной.

День выдался мягкий и по-весеннему погожий, хотя до весны оставалось еще много недель.

Гроб Томас сделал сам – он ни за что не согласился бы уступить подобную честь кому-то другому. Трудился целую ночь, обтесывал дубовые доски, покрывал их филигранной резьбой вроде тех, что украшали вестибюли старых церквей, больше для того, чтобы позлить священника. Тот поднял брови, увидев в центре узора сердце – ее сердце, сердце Томаса. Покрывая гроб лаком, Томас надрезал ладонь и вмешал в раствор собственную кровь. Гроб для Бесс вышел достойным принцессы – его принцессы.

У Томаса уже не осталось слез, которые могли бы пролиться. Его скорбь переплавилась в нечто иное – нечто раскаленное и алое, как лак, перемешанный с кровью.

Какой же Бог станет забирать столь драгоценного ребенка? Как Он посмел? Что же за невыносимая жестокость?..

Когда миниатюрный гробик опустили в могилу, Томас услышал, как Мэгги шепчет: «Смотри, Бесс, вот оно как!» Он взял жену за руку и крепко сжал, полагая, что эти слова были слышны лишь ему одному, ведь он стоял совсем рядом. Но, оглянувшись, Томас заметил, что несколько прихожан, стоявших поблизости, смотрят на Мэгги, изумленно распахнув глаза.

Пусть их, подумалось ему тогда. Пусть уж бедная мать горюет так, как сама считает нужным. А все остальные пусть катятся к черту.

* * *

В тот вечер Элис – благослови ее Господь! – принесла им поужинать, и на следующий день, и на следующий. Целых две недели она являлась в дом, расставляла тарелки и спешно уходила, оставляя Томаса с Мэгги наедине в их тишине и общем горе.

Те, у кого есть дети, знают, что бывают моменты, когда больше всего хочется, чтобы дети замолкли, угомонились, чтобы дали хотя бы секундочку побыть наедине со своими мыслями, позволили додумать хоть одну из них до конца, не перебивая ее какой-нибудь очередной ерундой. Но сейчас тишина была мучительнее всего на свете. Сейчас Томас проклинал себя за все те разы, когда велел Бесс умолкнуть. Как же это было эгоистично с его стороны, думал он теперь, как же пусто и уныло стало в доме без этой самой ерунды, и если бы он только знал…

Его мрачные размышления прервал тихий смешок Мэгги – звук столь странный и чуждый, что, казалось, и вовсе исходил не от нее.

— Мэгги?

Та покачала головой и чему-то неожиданно улыбнулась.

— Конечно, – сказала она и, поднявшись с места, подошла к буфету. И, отломив от сахарной головки кусочек, вернулась к столу и положила там, где обычно сидела Бесс.

— Это зачем? – спросил Томас.

Мэгги покосилась на него и нахмурила брови.