Книга Бостонская ведьма, страница 116 – Андреа Каталано

Я поверила его словам. Томас никогда меня не обманывал.

— Я не собираюсь сознаваться, Томас. Ни за что. Я не собираюсь лгать ради того, чтобы подкрепить чужую ложь.

Мы уселись бок о бок на сено, прижавшись спинами к сырой и холодной каменной стене. Я опустила взгляд на собственные руки, закованные в кандалы, и Томас аккуратно запустил пальцы под железные обручи к моим натертым запястьям, словно желая защитить от очередных ссадин. Пожалуй, во всем мире не нашлось бы более любимой жены, чем я.

— Да, ты этого не сделаешь. Я знаю и знал, что ты не согласишься, но заверил Беллингема, что попытаюсь тебя уговорить – потому что так мог выбить целый час, чтобы побыть с тобой, подержать тебя в объятиях.

— Все потому, что я такая красивая жена? Я же сейчас выгляжу, как страх божий. – Не было смысла притворяться, потому что рядом с Томасом я становилась той, кем являлась на самом деле. Хотя бы в той степени, в какой я могла себе это позволить.

— Последи за словами, Мэгги, а то я решусь взять тебя прямо тут, в тюремной камере, – заявил Томас, целуя меня в висок.

Я от души расхохоталась.

— Ну и нахватаешься в итоге вшей и блох. Очень романтично!

Теперь мы рассмеялись вместе. А что еще оставалось делать?

— Мэгги, а что насчет того пятнышка в форме сердца на твоем бедре? – спросил Томас, и его голос едва заметно дрогнул от беспокойства.

— Ох, да, я про него помню, – откликнулась я. Да, с самого рождения на внутренней стороне моего бедра красовалась темно-коричневая отметинка в форме сердца, не больше горошины. – Полагаешь, его могут счесть той самой меткой Зверя? Не представляю, каким образом – я с ней родилась. Если бы все такие пятна считались метками, то тогда, выходит, любую женщину и любого мужчину, живущих на этой земле, ничего не стоит обвинить в сношениях с дьяволом. Разве найдется хоть кто-нибудь без характерного пятнышка, отметинки, веснушки?

Томас медленно кивнул.

— Ты права. Но осматривать завтра будут именно тебя, а не кого-то другого.

* * *

Когда я наконец-то заснула на ворохе гнилого сена, перед глазами вновь развернулся тот кошмар – вернее, то самое воспоминание, что я изо всех сил желала забыть.

Это было первое мая, Белтайн; до моего пятнадцатилетия оставалось всего три месяца. Я трудилась в саду своей бабушки – самом пышном, самом зеленом и волшебном из всех, какие мне когда-либо доводилось видеть. Прежде этот сад принадлежал ее матушке, а до нее – ее матушке, и так многие и многие поколения, уходящие, как говорила бабушка, «глубоко во тьму веков». Этот сад был моим самым любимым местом на свете, и всякий раз, когда заходил разговор о «доме», именно бабушкин сад вставал у меня перед глазами в первую очередь.

Я услышала, как к домику моей бабушки кто-то подъехал верхом – сначала донесся стук копыт двух лошадей, а затем я поняла, что всадники остановили их, спешились и привязали к старой коновязи возле каменной стены, заросшей мхом. Дом закрывал гостей от меня, но я расслышала два низких мужских голоса, о чем-то беседовавших. Затем один рассмеялся – и смех у него оказался такой приятный, что внутри у меня всколыхнулось странное чувство: то ли тепло, то ли восторг, то ли страх, то ли все сразу.

Никогда еще в своей жизни я не испытывала ничего подобного.