Книга Бостонская ведьма, страница 119 – Андреа Каталано

— Это тебе – за труды и за молчание.

Бабушка поймала монетку и, попробовав на зуб, кивнула.

— Ни о чем не беспокойтесь. Благодарю за покровительство, добрые сэры.

Сказать по правде, я не услышала в ее голосе особой благодарности.

Джентльмены направились к дверям, и я, не соображая особо, что делаю, зачем-то потащилась следом, провожая их до самой коновязи. Будто в забытьи, я наблюдала, как они отвязывают поводья. Старший из мужчин с кряхтением взгромоздился на лошадь, а затем взглянул на меня, как на какую-то диковинную зверушку.

— Люциус, – позвал он, оглядываясь через плечо, – поторапливайся, бездельник. Поехали, – он пустил своего коня вперед легким галопом.

Но молодой человек подошел ко мне, взял за руку и поднес ее к своему изящному рту. Его губы легли на мои костяшки, а затем он провел по ним кончиком языка, и у меня едва не подогнулись колени. А Люциус понимающе взглянул мне в глаза и с лукавой усмешкой выпустил руку.

— Сегодня Белтайн, Мэгги.

— Да, – кое-как сумела ответить я.

— На вечерней заре приходи в трактир «Лис и корона», что стоит на дороге в Рединг, – я буду ждать тебя там. Я принесу для тебя совершенно особый подарок, любовь моя.

Я не смогла сдержать радостной улыбки. Он назвал меня «своей любовью»!

— Для меня?

— Именно для тебя, девочка. Сделай, как я прошу, только ничего не говори бабушке, поняла? Это наш с тобой секрет.

Я будто во сне проследила, как Люциус забирается в седло своей белой лошади. А затем он приподнял на прощание шляпу с роскошными перьями и унесся следом за старшим товарищем.

Я смотрела им вслед до тех пор, пока хватало глаз. И лишь тогда выдохнула, сообразив, что не дышала все это время. Затем прижалась к каменной стене и схватилась за сердце – оно так и норовило выпрыгнуть из груди.

— Мэгги, немедленно иди в дом. – Бабушка стояла на пороге, обеспокоенно нахмурив брови. – От таких мужчин, как эти, – одни беды, не забивай себе ими голову.

Но я чувствовала себя так, словно парю над землей, – и так и упорхнула в дом, будто вовсе не касаясь дорожки, и захлопнула за собой дверь.

— Какие же беды случаются от таких джентльменов?

— Как мало ты знаешь о жизни, девочка, – пробормотала бабушка, убирая со стола.

— Ох, но ведь ты же видела его, бабушка? Его зовут Люциус… Люциус… – выдохнула я, опускаясь в то кресло, где он сидел, и глубоко вдохнула через нос, по-прежнему чувствуя запах лавра и петигрейна.

— Да уж, видела, – фыркнула бабушка, – а еще я видела, как он на тебя смотрел: как на печеный окорок, в который хочет вонзить зубы.

— В самом деле? – радостно переспросила я.

— Одурела ты, что ли, девочка? – Бабушка еще сильнее нахмурилась.

— Он самый прекрасный мужчина из всех, кого я видела.

— Гнилые они насквозь, такие люди, – буркнула она, закупоривая пузырьки и убирая их на положенные полки.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что любой мужчина, являющийся ко мне за порошком шпанской мушки, – дурной.

— Но ведь порошок-то нужен был только старшему – это же он забрал оба мешочка. А молодому такие вещи вовсе ни к чему.

— О, в самом деле? И откуда же ты это знаешь?

Я открыла рот, но, помедлив, ничего не сказала. Потому что ответить было нечего.

— Ты и впрямь еще ребенок, – сухо проговорила бабушка, качнув головой.

— Никакой я не ребенок. Я уже женщина. У меня этой зимой начались месячные, и ты сама сказала, что теперь я считаюсь женщиной.