Книга Смертельная глубина, страница 125 – Уилл Дин

— Эллен Брук, – говорит женщина за моей спиной, и мне на руки надевают наручники. – Вы задержаны в соответствии с разделом четырнадцатым уголовно-процессуального кодекса Шотландии 1995 года, поскольку подозреваетесь в совершении преступления, наказуемого тюремным заключением… А именно, в убийстве.

Я вытягиваюсь, чтобы видеть Андре.

— Больше амилнитрита. Дайте ему кислород.

У меня слабый голос.

Полицейский тянет меня за запястья и отталкивает.

— Что вы делаете? Мы должны его спасти.

Отвращение на лице суперинтенданта, техника системы жизнеобеспечения, старшего детектива-инспектора Макдуффа.

Вспышки и пронзительный вой сирен – я впервые почти за неделю выхожу на естественный свет.

Над головой парит вертолет.

Теперь мой голос звучит нормально: воздух заменил гелий. Я щурюсь, когда меня уводят.

— Вы делаете мне больно.

Палубный кран стоит неподвижно. Оператора нет. Тросы лебедки и оборудование аккуратно убраны, и на причале установлены экраны, чтобы оградить меня от репортеров, но этого недостаточно. У фотографов длинные объективы, и я вижу их камеры, пока иду к трапу. Запястья горят, а сухожилия в предплечьях, кажется, вот-вот треснут. Почему они считают, что я виновата в случившемся? Полицейский ненавидит меня, я это чувствую по тому, как он тянет мою руку и толкает.

— Почему вы меня уводите?

Он не отвечает.

Женщина в гражданском идет перед нами и держит куртку, чтобы оградить меня от выжидающих журналистов. Я слышу, как по другую сторону барьера кричат люди. Что им рассказывали в последние пару дней? Что тут происходило, пока мы ничего не знали? Женщины скандируют лозунги против судоходной компании, правительства, меня и Андре. Что им известно? Как давно они в курсе?

Об Андре они пока не знают.

Начинается дождь.

Свежий, чистый дождь на моих веках и щеках.

Я наклоняю голову, чтобы почувствовать каплю чего-то настоящего, незапечатанного и естественного, чего-то безопасного и надежного. Полицейский тащит меня к трапу.

Я спотыкаюсь.

Мы спускаемся вместе, он за моей спиной, под очень крутым углом.

Я оборачиваюсь:

— Что с ним? Он выжил?

Полицейский не отвечает.

Капли дождя стекают с кончика моего носа.

Я ступаю на гранитную набережную, первый кусочек суши за много дней. На ней стоит фургон с открытой дверью, готовый принять меня.

Нет.

Только не еще одно закрытое помещение под замком.

Я волочу ноги и напрягаюсь.

— Что произошло внутри, Эллен? – кричит репортер. – Где Джо Аткинс? Что ты с ним сделала?

Полицейский кладет широкую плоскую ладонь мне на затылок и толкает в фургон, убедившись, чтобы я не ударилась лбом.

Вспышки камеры разрезают след от капель дождя, стекающих по окну.

Дверь закрывается.

Четыре недели спустя

Мне нравится сидеть здесь в тишине, размышлять и вспоминать. Особенно по утрам.

Одно замкнутое пространство сменилось другим.

Без свежего воздуха.

В тесноте.

В школе много народу.

Мне нравится наблюдать за суетой, когда подростки выходят из автобусов, а дети помладше ерзают, пытаясь избежать полных любви поцелуев своих мам. Я улыбаюсь, сидя в безопасности машины. Генри обычно говорил мне, что, если мне так хочется, я могу поцеловать его дома, но не у школы. Против быстрых объятий он не возражал. Лиза никогда не была против, несмотря на то что в ее возрасте хотелось пойти в торговый центр с друзьями и побыть независимой. За все эти годы я, наверное, тысячу раз высаживала их на этом тротуаре. А потом, работая на шельфе, я представляла, как мои дети прорываются сквозь металлические ворота вместе с друзьями, тяжелые рюкзаки оттягивают плечи, а юбки и рубашки с большим трудом согласуются со школьным дресс-кодом. И я говорю им обоим, иногда с самого морского дна, что люблю их.