Книга Заброшка, страница 98 – Эра Думер

Чернобог опять ушел в себя; я остановилась посреди улицы и коснулась его рукава, привлекая внимание.

— Лебье чего-то не договаривает. После твоего погорелого театра с поцелуем…

Кощей потрогал губы и повторил, что он усвоил урок про то, что «с поцелуем перебор». Я покачала руками, подгоняя:

— Да-да, проехали. В общем, после того как меня отправили в «Страну чудес», вы с Лебье претворили в жизнь какой-то его план. Что вообще произошло? Почему ты стал «нянькой»? Расскажи мне все.

Уважать чудного кригеллонца можно было хотя бы за то, что он не уворачивался от прямых вопросов. Освещение витрин смешивало оттенки на отстраненном лице Чернобога, пока лился его рассказ…

— Закон суров, но он закон, Чернобог. К тому же, мои планы всегда отличались пользой в защиту белых фигур.

Зрение Кощея размылось на сиянии серебряных цепей походного пальто главы Школы Порядка. Расшитый на спине символ – восемь стрел, бьющих в мишень, будто подталкивали совершить второе за день убийство. Чернобог не гордился им, тем паче тем, что действовал рефлекторно и не дал врачевательнице завершить начатое.

Ведь в ту минуту, находясь в мизерных шагах от причины своего посттравматического расстройства, готовился проститься с головой и закончить за Панацеей. Смерть – не лекарство от всех болезней, медичка поспешила; но гибель первопричины страхов Чернобога, как он рассчитывал, дала бы ему долгожданную свободу.

Но символ сохранения жизни, точки, в которую указывали стрелы, заставил кригеллонца заколебаться. Дайес Лебье пленил Двуликого и наставил на него восемь копий. Кого и от чего он защищал? Мог ли воспрепятствовать клинку, который умелый воин скрыл под ремешком на предплечье? Лезвие холодило кожу и напоминало о том, что поистине важно.

Не месть.

Свобода.

Чернобог страшно устал просыпаться от ночных кошмаров: запертый в них, как на Третьем слое Кригеллона, он взывал к невидимым силам, но голос не доходил до небес, ибо узник безвременья был отрезан от внешнего мира погасшим светом портала в медицинский транзитан АИН. Кощей отказался от еды и сна, чтобы вытравить собственный образ из разума: как следы на прибрежной полосе казались ему чужими, когда он ходил вдоль береговой линии, чтобы найти способ отключить План. Чернобог не хотел вспоминать, как оборачивался в надежде увидеть заветную прорезь в реальности – это очередная затянувшаяся шутка Двуликого напарника, и он бы простил. Но чуда не происходило.

Кощей доплыл до середины моря и выплыл обратно к берегу. Он соорудил из обломков плот и вышел на нем в воды, но сел на мель, вернувшись в исходную точку. Он колотил по воде и бессильно рыдал, пока Силия, бесперебойно светившая, плавила мозг, отражаясь в осколках разбитого зеркала.

Чернобог пересчитывал песчинки и секунды. Нырял под воду, чтобы осмотреть дно, и валился на берег ни с чем. Он вспоминал военные курсы, но ни один экстремальный случай не описывал капкан, который захлопнулся, как ракушка с жемчужной. Кощей проводил бессонный день в восстановлении знаний о природе; и когда он вывел закономерность, выстрелил ею в надежду.

«Время – это пространство, наполнение четвертого измерения. Если сломано время, то схлопывается пространство».

Лишь Чернобог это усвоил, он рухнул в морскую пену и, подобрав ноги, спрятал лицо между колен. Плакать не было сил, зато их хватало на то, чтобы угадывать в шелесте волн насмешливый голос чистильщика, который дал на прощание парочку «дружеских» советов. Перманентный тепловой удар замедлял процесс мышления, и Кощей не заметил, как вернулся на край Слоя, где его оставил Янус. Чернобога заводил силийский блеск в небесных осколках, разбросанных рядом. Он подобрал кусочек зеркала и отразил в нем воспаленный глаз. Тут причудилось, словно он увидел не свое лицо: серая радужка глубоко посаженного глаза сверкнула и растворилась в алом небе, когда Кощей с криком вышвырнул осколок.