Книга Поцелуй Снегурушки, страница 59 – Мария Тиамат

— А я верю Аксинье! – спокойный, уверенный голос Феофана рассеял морок.

Он приблизился, опуская ладонь Аксинье на голову, и исходящий от руки здоровый жар разлился по телу спасительными, животворящими волнами. А Феофан тем временем продолжал:

— Сыгней – мой родной брат, а братья порой знают друг друга лучше, чем отец детей своих. И какими бы кровными узами я ни был с ним связан, я не буду лукавить. А хочу лишь сказать, что отстроился рано своей избой потому, что Сыгней всегда натурой был скрытен, а характером лжив и жесток. Не хотел я, чтобы дети мои под одной с ним крышей росли. Таково мое слово.

— Диво, диво! – закричали вдруг ребятишки, и селяне, обернувшись, увидели, как стая птичек дружно растаскивает локон Праскуши по волоску. – Духи приняли предложенную им жертву!

— Подсобим мы тебе немного, Аксинья, – весело чирикнула на прощание синица. – Но и ты уж нас не забудь.

— Сымай-ка рубаху, – пристально поглядев на сына, велел Прокофий. – Коли чист душою, скрывать тебе нечего.

Пожав плечами, Сыгней спокойно развязал ворот и скинул одежду, обнажив яркие алые полосы на груди. Толпа потрясенно охнула, отхлынув.

— Ах ты отродье Скверны! – заверещала Настасья и, схватив нож, которым резала волосы дочери, бросилась на Сыгнея.

Сыновья с мужем насилу удержали ее, а она билась и дико скалила зубы, пытаясь добраться до убийцы. Рядом рыдала Ульяна, убеждая всех, что ее мужа оболгали при помощи злого колдовства.

— Не черни душу местью, Настасья, – Прокофий покачал головой. – Ты и так много горя уже натерпелась. Теперь мой черед. Сыгней – мой сын, мне и казнить его. – Старческий голос его горестно треснул. – Свяжем его, мужики, а за ночь решим, как поступить с убийцей.

Сыгнея заперли до утра в его же собственной бане. Женщины и дети разбрелись заниматься хозяйством, кроме раздавленной горем Ульяны. Она наконец-то умолкла, не смея идти против людского суда, и, бледная, как тень, безучастно сидела на завалинке. Никто ее не тревожил. Мужчины ушли держать совет, а Настасья готовила тело дочери к погребению.

В избе Аксинья свернулась на лавке: от пережитого у нее кружилась голова. Воспаленное потрясениями сознание плавало в горячечном тумане. Ей то казалось, что она и есть умирающая Праскуша и скоро ее придут закапывать в землю, то она пыталась скрыться от Сыгнея, а тот неотвратимо ее преследовал. Мать пару раз подходила, трогая прохладной рукой лоб, но Аксинья не откликалась. Все ее существо заполнила мучительная агония, и она тихо стонала, пугая Милицу. Постепенно стемнело, отец вернулся с собрания, сообщил, что на рассвете Сыгнея бросят связанным в Скверном лесу, и, отужинав без старшей дочери, все легли спать.

Аксинья не знала, сколько прошло времени, прежде чем она почувствовала некоторое облегчение и поняла, что все еще жива. Медленно, как оглушенная, она села на лавке. Есть не хотелось ни капли. Незаметно выскользнув из сонной избы на крыльцо, она подняла ладони и долго глядела на них, освещенные призрачным лунным сиянием. Бледный диск ярко сиял, обрамленный невесомыми облаками, и казался сердцевиной дивного цветка. Но от холодного неживого света веяло печалью и покинутостью.

Поразмышляв, Аксинья медленно двинулась в сторону реки. Запахи и звуки, до этого померкнувшие, обрушились на нее переливчатым каскадом: терпкостью прелых листьев, сладковатым запахом коровьего навоза, стуком ветвей и далеким уханьем ночных птиц. Все дышало мерным покоем, и оттого тяжесть горькой тайны, которую не с кем было разделить, ощущалась лишь еще острее.