Книга Поцелуй Снегурушки, страница 56 – Мария Тиамат

Все, о чем она успела позабыть, оглушенная чудесами, вновь воскресло, навалилось мучительной ношей на плечи.

— Хм-м, – отец нахмурился. – Давненько они к нам не захаживали. Соберу мужиков, прочешем лес. Медведь – дело серьезное.

— Небось, он-то и уволок овцу! – запричитала рядом Глафира и пояснила сбитой с толку Аксинье: – Сегодня не только ты пропала. Матвей с Егоркой, бестолочи, повздорили да в ссоре овцу упустили. Стали сперва ее искать, а потом уж, как Марфа тревогу забила, и про овцу забыли…

— Ха-ха-ха, – вдруг прощебетала на ветке иволга. – Овца-то их уже сама к дому бредет. Цела-целехонька!

— Не переживайте, овца скоро вернется, – брякнула Аксинья.

Глафира выпучила глаза.

— А ты-то откуда прознала, милая?

— Мне только что птичка сказала…

Взрослые недоуменно переглянулись, покачивая головами, и Аксинья сообразила, что совершила глупость. Тетка Настасья сочувственно и громко прошептала Емельяну на ухо:

— Тронулась девочка умом-то в Скверном лесу. Не горюй, отпоите травами – может, отойдет.

— Верно, велю Марфе отвар приготовить, – кивнул отец. – Идем, дитя.

И Аксинья, пошатываясь от усталости, послушно побрела к избе, навстречу последним лучам закатного солнца. У калитки недвижимо стояла, сложив руки на груди, мать.

А через пару седмиц Праскушу нашли мертвой.

Бездыханное тело дурочки обнаружил ее отец. Тревогу подняли вечером, когда девица не явилась на ужин, однако искать по темноте – дело бесполезное, и еще целую ночь родители хранили надежду, что дочь отыщется живой. И тем не менее уже к полудню горестная весть разнеслась по селу. Аксинья, заслышав, что тело лежит в березовой роще, не хотела туда идти до последнего. Точно некая сила нашептывала, уговаривала: «Не надо, тебя это не касается…» Но поскольку взбудоражилась вся деревня, предлога для того, чтобы остаться в избе, измыслить не получилось.

Праскуша лежала на спине, раскинув руки и неестественно выгнув шею. Жутко белели закатившиеся глаза, на посиневших губах застыла пена. Они были чуть приоткрыты, показывая неровный краешек зубов. Без привычного румянца, с землистой кожей Праскуша казалась какой-то чужой, будто и не она это была вовсе.

Аксинья как увидела юродивую, так и оцепенела. Слушая истошные завывания тетки Настасьи, которая простерлась на груди мертвой дочери, она смотрела на свалявшиеся, точно пакля, волосы; на восковые щеки и нос, по которым уже бегали муравьи; на скрюченные в агонии пальцы – и не могла поверить, что это последствия ее, Аксиньи, выбора. Ее осознанного бездействия. Ее намеренного желания отдать на растерзание деревенскую дурочку и тем самым спасти собственную шкуру.

— Видать, душили да позвонки сломали, – мрачно произнес старик Василь, склонившись над убитой, чтобы осмотреть ее.

— Праскуша-то раздалась за последнее время, – всхлипнула вдруг Глафира. – Уж не соблазнил ли ее кто, а теперь попытался прикрыть паскудство? Ах, голубка несчастная!

Односельчане зашумели, но до Аксиньи их голоса доносились как-то глухо, словно бы из-под земли. Их гнев, их праведное возмущение казались чем-то незначительным, а труп Праскуши – вот он, осязаемый и близкий, дышащий смертью, зовущий вслед за собою. В сознании билось острое желание бежать из села немедленно и как можно дальше, ведь она, Аксинья, следующая. Теперь это стало ясно как день.