Книга Корица, вино и немного желания, страница 66 – Элис Рид

Он улыбнулся впервые за весь разговор.

Я подписала.

Рука не дрогнула. Дрожь пришла потом, когда юрист промокнул подпись и сложил экземпляры в разные папки. Я ожидала грома, музыки, хотя бы ощущения, что прежняя жизнь закрылась за спиной. За окном рабочий всё ещё красил медную вывеску. Ассистентка попросила не потерять лист с адресом общежития. Восс перешёл к следующему делу.

Я вышла в коридор и прислонилась к стене. Ковёр под ногами был вытерт полосой от бесконечных тележек. Из монтажной доносился стук аппарата. Мимо прошёл костюмер с охапкой серых юбок и не узнал меня.

— Мисс Морвейн?

Ассистентка догнала меня с тонкой папкой.

— Ваша первая читка в понедельник. И ещё: мистер Восс просил передать, что пункт о поездках приняли не из любезности. Он действительно был плохо составлен.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Это должно научить вас читать следующий контракт.

Я засмеялась и сунула папку под мышку. В зеркале напротив увидела женщину с яркими губами, растрёпанными от дождя волосами и серьёзным документом в руках. Хотелось подмигнуть отражению. Я не удержалась.

Позвонила домой. Элиза сказала, что гордится, а потом спросила номер поезда. Нив сообщила: Соль утащил красную ленту. Мистического смысла в этом нет, хранить ленты надо лучше. Адриан передал поздравление через трубку.

В тот же день прошла первая костюмная проба. Рут ждала меня в комнате с зеркалами, лампами и рядами серой ткани. Лидия Валлен носила форму горничной, но Восс не хотел делать её незаметной: воротник подчёркивал шею, юбка позволяла быстро ходить, карманы были настоящими.

— Карманы? — спросила я с восторгом.

— Актрисы обычно радуются шёлку.

— В шёлк нельзя положить карандаш и чужое письмо.

Рут застегнула ряд мелких пуговиц. Спросила разрешения затянуть пояс на одно деление, затем заставила меня поднять руки, сесть, встать, пройти по отметке. После красного платья с его рассчитанным поворотом серая форма двигалась почти незаметно. Моё тело всё равно оставалось моим: грудь, талия, походка никуда не исчезли. Чувственность не требовала постоянной демонстрации.

На пробу света пришёл оператор. Он попросил убрать помаду.

— Совсем?

— Персонаж не может позволить цвет.

Я стёрла бордовый и впервые увидела на профессиональном экране собственное лицо без привычного оружия. Губы казались бледнее, веснушки — темнее, нос — чуть кривее, чем убеждало зеркало. Камера не разоблачила мошенничество. Просто показала другой набор фактов.

Восс попросил пройти от двери к столу, найти письмо и спрятать. Я сделала это красиво.

— Ещё раз. Она думает не о зрителе, а о том, успеет ли хозяйка вернуться.

Во втором проходе задела стул. В третьем забыла повернуться к свету. В четвёртом услышала шаг ассистентки за дверью и спрятала письмо прежде, чем успела показать страх. Оператор сказал: «Есть форма». Я не знала, комплимент ли это, и не спросила.

После пробы Рут повесила серое платье рядом с красным, которое я принесла для афиши. Два образа не спорили. В одном я умела удержать комнату. В другом — существовать, когда комната не обязана восхищаться.

Тому я не позвонила.

Не из наказания. Если бы позвонила сразу, его голос стал бы частью минуты, которую я хотела оставить своей. Я прошла пешком от «Ориона» до дома, купила у уличного торговца горячий каштан и съела, обжигая пальцы. Двое мужчин обернулись. Один улыбнулся. Я улыбнулась в ответ — легко, без обещания — и не превратила их внимание ни в меру собственной ценности, ни в угрозу новым отношениям, которых у нас с Томом пока не было.