Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 95 – Ласковый Звездочет

Точно я, конечно, не знаю и никогда не узнаю.

Знаю только, что двоих я нёс на седловину сам, потому что мужиков не хватало, и что это было первое, что я на этом острове нёс на своих руках.

Сосуд разбили на девятый день.

Мы к тому времени поставили в общем дворе четыре больших питты под раствор — чистые, накрытые, с отдельными черпаками, из которых наливали гонцам.

Одна стояла у стены под навесом.

Утром её нашли на боку. Разбита не на осколки — расколота ровно, одним ударом, чем-то тяжёлым, по верхнему краю.

Раствор вытек ночью. Земля успела высохнуть.

Я осмотрел место и не нашёл ничего: двор утоптан, следов нет, вокруг ходят полторы сотни человек.

Мог быть кто угодно. Могла быть коза.

Коза не бьёт по краю, но я честно рассмотрел и этот вариант, потому что мне очень хотелось его рассмотреть.

Ящерицу нашли на следующее утро.

В той питте, которая стояла ближе к нижнему ряду, — в запасе, приготовленном на день для больных детей.

Она плавала у самого дна.

Крупная, серая, длиной с ладонь, из тех, что тут греются на каждом камне.

Я вытащил её палкой и положил на плоский камень, и минут пять сидел над ней на корточках, и вокруг постепенно собирались люди.

Ящерица не тонет в накрытом сосуде.

Питта была накрыта. Крышку я ставил сам. Ящерица не поднимет камень.

Я перевернул её палкой и посмотрел на брюхо.

Она была мёртвая давно. Сутки, может, больше — глаза мутные, брюхо провалилось, окоченение уже прошло.

Её не поймали живой у сосуда.

Её принесли.

Я поднял голову.

Вокруг стояло человек двадцать, и они смотрели не на ящерицу.

Они смотрели на меня и ждали, что я скажу.

За неделю до этого они не заметили бы, что сосуд разбит. За неделю до этого им было безразлично, что я вожусь с солью.

А теперь двадцать человек стояли вокруг дохлой ящерицы и ждали, что скажет чужак, потому что чужак у них теперь отвечал за воду для больных детей.

И тот, кто её принёс, это тоже понимал.

Он не травил. Ящерица в питте никого бы не убила — раствор бы вылили и налили новый.

Он показывал двадцати людям, что то, чем поят их детей, можно испортить.

Тисса пришла на четвёртый день.

Я стоял на коленях в чужом доме и держал за плечи мальчишку лет девяти, которого рвало, и в дверях стало темно.

Я обернулся.

Она стояла с двумя горшками.

Молча прошла, поставила их у стены, села с другой стороны от мальчишки и взяла его за руку.

Мы просидели так, наверное, час.

Она не сказала ничего.

Я тоже.

Но я знал, что произошло, и она знала, что я знаю: четыре дня она думала, что я работаю на Акара, и четыре дня подряд обнаруживала меня не наверху, где я обещал, а внизу — в квартале должников, в домах, где даже родня не хочет сидеть, потому что боится заразиться.

Я, конечно, работал и на Акара. Утром на обводе, днём внизу.

Она этого не знала. Она видела только вторую половину.

Так у меня всё и вышло на этом острове: за то, что я делал честно, меня презирали, а доверять мне начали за то, чего я не объяснил.

Мелкую я в те дни едва не потерял.

Заболеть она не заболела вообще — у неё оказалось лужёное всё.

Я поставил гонцов разносить раствор. Шестеро моих мальчишек бегали от дома к дому с горшками, и это была лучшая курьерская служба, какую я когда-либо организовывал: они не уставали, не спорили и не проливали.