Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 98 – Ласковый Звездочет

За это с него спросили. Я узнал через неделю, чем именно.

Вот за что я его потом любил.

Он не стал меня прощать, и не стал одобрять, и не сказал ни одного слова про то, что понимает.

Он просто перевёл разговор на работу, потому что увидел, что человек не может ответить, и решил его не добивать.

Двадцать два года.

Помойку перенесли за два дня.

Я поставил на это тех двадцать, и мы вынесли верхний слой в другую лощину, за северный гребень, откуда сток уходит в море напрямую по камню.

Копанки я велел засыпать.

Это было тяжёлое решение, и я его принял один, и три дня получал за него от людей, потому что копанки — это была вода, пусть плохая, но вода, и я её отнял.

Взамен низ получил по два черпака у чаши.

Ни один человек не спросил, откуда вдруг взялась эта вода, — а я не сказал.

Этого, как выяснилось, хватило.

Через восемь дней после первого случая новых заболевших не было.

К концу той недели со мной здоровался весь нижний ряд.

По плечу не хлопали, как после варды. По-другому: люди при встрече останавливались и говорили что-то короткое, и я понимал не всегда, а отвечать научился быстро.

Мужик из шестого дома принёс мне рыбу. Просто принёс, положил и ушёл.

Баба, у которой умер грудной, — та самая, — принесла лепёшку, и вот с этим я до сих пор не знаю, что делать.

Мать Менно не принесла ничего и при встрече отворачивалась, и это было единственное честное, что со мной случилось за ту неделю.

Я тогда впервые за шесть недель поймал себя на мысли, что не считаю дни до того, как отсюда выберусь.

И тут же на второй, следом.

Тот, кто разбил сосуд и принёс дохлую ящерицу, никуда с острова не делся. Он всю эту неделю стоял вместе со всеми, здоровался со мной вместе со всеми и, я думаю, брал свои два черпака.

Он теперь знал про меня две вещи, которых неделю назад не знал.

Что нижний ряд меня слушает.

И что я умею молчать за воду.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Мелкая пришла ко мне сама, на второй день после ящерицы.

Подошла, встала напротив и молча ждала, пока я закончу возиться с сетью. Я поднял голову.

— Что?

Она сказала фразу из семи слов. Я разобрал три.

Пришлось звать Ниссо, который к тому времени уже сидел у двери на солнце и работал у меня переводчиком — я говорил ему медленно и коряво, он переспрашивал и объяснял мне жестами то, чего я не понимал.

Через двадцать минут мы вытащили из неё следующее.

В ту ночь, когда в питту попала ящерица, она не спала. Она вообще в те дни спала где придётся, потому что бегала с раствором до темноты.

Она сидела на крыше дома напротив — не пряталась, просто сидела, как дети сидят на крышах.

И видела человека.

Он подошёл к питте, снял крышку, постоял, положил крышку обратно и ушёл.

Она не подумала ничего плохого. Она решила, что он проверяет.

— Кто? — спросил я.

Она пожала плечами. Темно. Не видела лица. Взрослый, не старый.

Я честно продержался ещё вопросов десять и получил ровно ноль: рост «как все», одежда «как у всех», лица нет, шёл спокойно.

Я уже собирался её отпустить, и тут она сказала ещё одну фразу, и Ниссо перевёл её так буквально, что я не сразу понял.

— Он делал крышку как у воды.

Я переспросил.

Ниссо переспросил у неё. Она объяснила подробнее и даже показала руками.