Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 96 – Ласковый Звездочет

На третий вечер Мелкая не вернулась.

Её нашли в четвёртом часу утра. Она спала на полу в доме, где лежали двое, свернувшись у стены между ними, с пустым горшком в обнимку.

Она осталась, потому что там некому было поить ночью — мать лежала, отца не было, а больные были её ровесники.

Девять лет.

Она поила их всю ночь по глотку, как я показывал, и уснула только под утро.

Я потом много раз думал, что если бы мне на службе дали десяток таких, я бы горы свернул.

А потом думал, что нет, не дай бог.

Акар отреагировал на четвёртый день, и отреагировал он ровно так, как я должен был предвидеть.

Он урезал нижнему ряду ещё.

Логика была безупречная и, если оторваться от того, что речь о людях, — правильная.

Болеет низ. Верх здоров. Зараза идёт с водой. Значит, надо развести потоки: чем меньше нижние ходят к чаше, тем меньше шансов, что зараза поднимется.

Он не сказал «нижние подождут». Он сказал: пусть больным носят отдельно, а здоровые снизу берут после всех.

Карантин.

Разумный, правильный, грамотный карантин, который в наших условиях означал ровно одно: люди, которым и так не хватало, пойдут к копанкам ещё чаще.

Он перекрыл им воду, чтобы они не заразили верх.

Они пили из ямы, куда стекала помойка.

Я пошёл к нему в тот же вечер и говорил с ним впервые не как проситель и не как работник.

Я объяснил. Как мог — на двухстах словах, с рисунком на глине, с показом.

Показал линию: помойка — лощина — копанки.

Показал: нижние пьют оттуда.

Показал: почему пьют оттуда — потому что полтора черпака.

Он смотрел на рисунок долго.

Он понял. Я видел, как он понял, — он вообще всё понимал с первого раза, я за месяц ни разу не видел, чтобы ему пришлось объяснять дважды.

Потом он сказал две фразы.

Первая: помойку перенесём.

Вторая: воды больше нет.

И это тоже была правда. Струйка в чаше была та, какая была. Он не мог налить в неё больше, даже если бы очень захотел.

Всё, что он мог, — решать, кому.

Я это ему и сказал. На двухстах словах, коряво, без единого вежливого оборота, потому что вежливых оборотов я не знал:

— Ты не можешь дать больше. Ты можешь дать иначе.

И показал: верх — три черпака. Низ — полтора. Сделай всем по два.

Он молчал долго.

Потом объяснил, и объяснял он не как хозяин, а как человек, который двадцать лет считает и знает, во что ему обойдётся каждая цифра.

Верхние дома — восемь родов. Это те, кто держит террасы, кто даёт зерно в долг нижним и кто через месяц пойдёт на обвод с копьями. Урезать верх на треть в год, когда лодки придут за втрое большим, — значит потерять восемь родов ровно тогда, когда они нужнее всего.

Он не сказал «мне на низ наплевать». Он сказал: покажи, чем ты это закроешь.

Я не мог закрыть ничем.

И тогда он предложил размен, и это был второй его размен за десять дней, и второй оказался хуже первого.

Он даст низу по два черпака. Возьмёт разницу из своего — из того, что отложено на дань, а не из верхних дворов. Он даже назвал, сколько именно: столько-то на четырнадцать дней.

Взамен — одно.

Чтобы про полтора черпака никто не узнал.

Он сказал это спокойно и очень внятно, короткими словами, специально для меня.

Люди должны знать, что болезнь пошла из копанок. Это правда, и это можно говорить.

Люди не должны знать, почему они пошли к копанкам.