Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 93 – Ласковый Звездочет

Дать людям чистой воды сверху. Единственное настоящее решение.

Это не техника. Это Акар.

И тогда я вспомнил про то, о чём почему-то думаю в последнюю очередь всю свою жизнь.

Не про воду.

Про людей, которые от неё умирают.

Смотрите.

От этой дряни умирают не оттого, что она в человеке. Взрослый здоровый мужик её переносит и через неделю встаёт.

Умирают оттого, что теряют воду быстрее, чем принимают.

Значит, задача не «убить заразу». Задача — лить в человека столько, сколько из него выходит, пока организм справляется сам.

И вот тут выясняется удивительное.

Если поить простой водой — не помогает. Организм в таком состоянии её почти не всасывает, она проходит насквозь, и человек пьёт литрами и всё равно умирает.

А если в ту же воду добавить щепоть соли и немного сладкого — она начинает всасываться.

Соль тянет воду через стенку кишки. Сладкое тянет соль. Работают вместе.

Я это знал не как врач, а как человек, у которого двенадцать лет была тактическая аптечка и годовые занятия по обезвоживанию, и как человек, который сам однажды лежал сутки под капельницей после жары в Аденском заливе.

У них была соль. Море рядом, соль выпаривают, соль есть в каждом доме.

У них было сладкое. Сушёный инжир, изюм, немного мёда у верхних.

И вода была — та самая, плохая, из копанок.

Кипятить её было нечем.

Но, слушайте, если человек всё равно её пьёт и всё равно теряет, — пусть он теряет медленнее, чем принимает.

Пропорции я помнил приблизительно, и это меня мучило.

Щепоть соли на большой сосуд. Горсть чего-нибудь сладкого.

Я знал, что лишняя соль хуже, чем недостаток, — и всё равно сделал именно то, чего делать было нельзя.

Я сделал первый раствор у неё во дворе, при ней.

Взял большой горшок. Налил воды. Кинул соли — на глаз, щедро, потому что помнил, что мало соли не работает. Растёр в ладонях горсть сушёного инжира и бросил. Размешал.

Попробовал сам, поморщился и решил, что так и надо: лекарство и не должно быть вкусным.

Через полдня девочке шести лет стало хуже.

Той самой, у которой я в первый день держал голову.

Её начало рвать чаще, чем до раствора. Губы у неё стали суше, а не влажнее, и она перестала проситься пить, а это самый плохой признак из всех, какие бывают.

Дулла подняла на меня глаза и ничего не сказала.

Я взял горшок, зачерпнул и попробовал ещё раз — уже не как повар, а как человек, которому нужно понять.

Пересолил.

Пересолил вдвое, если не втрое.

Соль тянет воду через стенку кишки. Это и есть весь смысл раствора. Но тянет она в обе стороны, и если снаружи её больше, чем внутри, — она потянет воду из человека, а не в него.

Я налил ребёнку раствор, который его сушил.

Полдня. Я это делал полдня и всё это время ходил довольный, потому что «сделал».

Правило, которое я вспомнил только теперь, звучало так: раствор должен быть чуть менее солёным, чем слёзы.

Ни «на глаз», ни «щедро». Чуть менее солёный, чем слёзы, — и это проверяется языком, и это может проверить любой человек без весов и без меры.

Я вылил всё, что было в горшке, на землю.

Сделал заново, пробуя после каждой щепоти, и довёл до вкуса, который сам знал по своим же глазам, — в жизни не думал, что мне это когда-нибудь пригодится.

Дал попробовать Дулле.

Она попробовала, посмотрела на меня и сказала одно слово, которого я не знал.