Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 5 – Ласковый Звездочет

Она не текла. Он лежал на этом боку, всем своим невеликим весом прижав её к плоскому камню, и она запеклась: чёрная корка, песок, налипшая крошка водоросли.

Я подвёл под него руку, чтобы посмотреть, — и корка лопнула.

Тёмное, ровным током, без толчков.

Венозная.

Я выдохнул — впервые с той минуты, как побежал. Артериальную он бы не пережил и получаса, и я бы сейчас сидел не над раненым, а над телом. А эту он всю ночь держал собственным весом, и открывалась она дважды: когда полз, оставляя коричневое на камнях, и вот сейчас.

Третий раз ему устроил я.

Порядок.

Кровь. Освобождение. Кость. Тень. Вода.

Воды нет. Значит: кровь, освобождение, кость, тень.

Я потянулся за подсумком, которого не было.

Секунду смотрел на собственную голую ногу, где должен был висеть кровоостанавливающий пакет. Потом на голые руки. Потом на пустой пояс, которого тоже не было.

Ни бинта. Ни жгута. Ни турникета, ни гемостатика, ни перчаток. Ни куска ткани на всём моём теле.

У меня был нож. И всё.

Нас учили работать из ничего: на отдельном курсе инструктор в начале занятия отбирал аптечку и говорил, что она утонула. Ремень, ножны, стропа, чужая одежда, кусок камеры. Всё, что жмёт и не рвётся.

У меня не было ни ремня, ни стропы, ни одежды.

Зато у мальчишки была тряпка на бёдрах. И на доске, придавившей ему ногу, я уже заметил обрывок верёвки, намотанный вокруг деревянного выступа.

Я взялся за эту верёвку — и она поддалась с одного движения.

Она была надпилена.

Не перетёрта о камень: перетёртое волокно мохрится и рвётся неровно. Тут был рез — узкий, чистый, поперёк пряди, доведённый до половины и брошенный.

Я посмотрел на его правую руку.

В кулаке, между пальцами, была зажата чёрная пластина. Длиной с палец, тонкая, с острой кромкой. Он держал её так, как держат единственную вещь, и разжать кулак у него не хватило то ли сил, то ли соображения.

Он пилил. Придавленный доской, в шоке, с открытым переломом, он решил, что доску держит верёвка, и если верёвку перерезать, доска уйдёт.

Он ошибался: доска лежала на нём просто потому, что весила сколько весила.

Но он пилил, пока не потерял сознание.

Я разжал ему кулак — палец за пальцем — и вынул пластину, и на этом порезался, потому что она была острая, как то, чем режут людей на операционном столе. Положил на камень рядом: потом посмотрю.

Тряпку отрезал наполовину, сложил вчетверо, вдавил в рану пелотом и придавил. Поверх — ту самую верёвку в два оборота вокруг бедра, узел сбоку, палку в петлю и провернуть на пол-оборота.

Давящая, не жгут. Жгут ему сейчас убил бы ногу вернее, чем кровь.

Тёмное перестало выступать.

— Молодец, — сказал я вслух. Голос вышел чужой и скрипучий. — Слышишь? Ты молодец. Ты двадцать метров прополз со сломанной ногой. Ты вообще герой, малый. Лежи.

Он меня, конечно, не слышал. Мне было надо.

Теперь доска.

Поднимать нельзя. Поднять — значит потянуть вверх и в сторону, и обломки кости пойдут гулять внутри, а он и так на грани. Я обошёл, лёг на живот, посмотрел, как она стоит.

Всем весом она не давила. Упиралась одним концом в глыбу, а серединой лежала на голени. Значит, не поднимать. Значит, повернуть вокруг точки опоры, снять нагрузку вбок и уже потом вынимать ногу.

Я подвёл под дальний край плоский камень. Сверху ещё один. Взялся, выдохнул и повёл её от себя — медленно, миллиметрами, глядя не на доску, а на ступню.