Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 7 – Ласковый Звездочет

Я лёг лицом в гальку. Камни жгли скулу, пахло сушёными водорослями и почему-то дыней. Я лежал и делал единственное, что умел: четыре счёта вдох, четыре задержка, шесть выдох.

Этому учат не для паники, а чтобы перед задержкой дыхания не разогнать себя до обморока. Если начал частить — остановись и восстанови ритм, потому что дальше решаешь уже не ты.

Двенадцать циклов. На восьмом отпустило горло. На двенадцатом я смог сесть.

Я сидел, обхватив колени, как школьник на физкультуре, и меня всё ещё потряхивало. И сказал вслух, ровно, потому что вслух получается ровнее, чем в голове:

— Так. Ты жив. Ты цел. У тебя есть нож и голова. Встал и пошёл искать воду.

Помогло на удивление хорошо.

Уже вставая, поймал себя на паскудной мыслишке: как я буду это рассказывать. Марку, ребятам, сестре. Как лежал голый на пляже и выл. Смешно ведь выйдет.

И тут же, следом, второй мыслью, холодной и ясной:

А кому.

Эту мысль я поймал за хвост и придушил. За ней шло остальное: мать в Пскове, которой позвонят через сколько-то суток. Сестра. Страховая. Формулировка «пропал без вести при выполнении подводных работ».

Всё это подождёт. Всё это я разрешил себе на потом.

Ладно. Кессонная болезнь, неврологическая форма: я всплывал без режима, я не помню как, но явно без режима. Свет — гипоксическая галлюцинация. Компас крутился потому, что я его к тому моменту уже разбил. Меня протащило течением и выкинуло, и я двенадцать часов пролежал на солнце, и сейчас у меня обезвоживание, ожог второй степени и неврология. В таком состоянии человек видит и не такое.

Ровная версия, полная, всё объясняет. Я вцепился в неё, как в поручень.

Кроме неба. Но небо я решил пока не трогать.

Жажда к этому моменту стала уже не ощущением, а характером. Она думала за меня и разворачивала мне голову к морю каждые двадцать секунд.

Море было прямо тут. Сорок шагов. Синее, прохладное, бесконечное.

Я ровно знал, что будет, если сделать три глотка: осмотическая нагрузка вытянет из меня больше воды, чем я приму, через час рвота, и дальше по нисходящей и быстро.

Я всё это знал — и минуты полторы всерьёз обсуждал сам с собой, не сделать ли три глотка.

Вот это, если честно, напугало меня сильнее пустого неба. Небо было снаружи. Это уже внутри.

И тут до меня дошло ещё одно. Двенадцать лет я служил там, где вода зимой плюс два, а летом плюс восемь, и вся моя подготовка была заточена под одно: не потерять тепло. Как не потерять тепло, я мог рассказать разбуженный среди ночи. Как не потерять воду — не знал почти ничего.

Ровно половина меня была здесь бесполезна. Причём та половина, которая касалась главного.

В воду я всё-таки зашёл. По грудь, ненадолго — сбить температуру с обожжённой спины, иначе к вечеру начнётся отёк и я слягу.

Я подошёл к доске — отломать ещё щепу, потому что шина мне не нравилась, — и остановился.

Это был не борт лодки. Точнее — не просто борт.

Планширь. Верхний брус, тот, что идёт по краю. И в нём сидела уключина — вырезанная из цельного куска дерева, грубая, кривоватая, с гладко вытертым до блеска гнездом. Такой формы я не видел никогда: ни на одной лодке, ни в одном музее, а по музеям меня жена в своё время таскала изрядно.

Я провёл по гнезду пальцем. Дерево внутри было отполировано до воска. Так вытирается только весло. И только за годы.