Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 8 – Ласковый Звездочет

Дальше пошло само, помимо меня.

Дерево сухое в глубине, серое, с вымытыми волокнами, и рыжая корка обрастания только по одной кромке. Эта штука плавала не вчера. Она плавала месяцы.

Значит, её принесло не тем штормом, который выкинул сюда мальчишку. Она пришла отдельно и раньше и просто лежала в накате, пока волна не швырнула её ему на ногу.

С внутренней стороны, у самой уключины, — вмятина. Не трещина от удара о камень: камень бьёт с раскрошенной кромкой, я это видел сто раз. Тут продавили чем-то тяжёлым и тупым, изнутри наружу, одним ударом.

И верёвка.

Та самая, которая сейчас держала шину у мальчишки на ноге. Толстая, трёхпрядная. Растительное волокно, скрученное вручную: неровно, с утолщениями, с торчащими волосками, ломкое от соли. Не капрон, не полипропилен, не сизаль — сизаль ровнее.

Я потом к этому вернусь, и мне очень не понравится то, к чему я вернусь.

Я стоял над обломком дольше, чем стоило.

Мальчишка, лодка, шторм — это была история. Обычная, скучная, объяснимая, с врачом в конце. А планширь с самодельной уключиной, месяцами плававший, пробитый изнутри одним ударом и перевязанный вручную скрученным шнуром, был из другой истории. Из той, где где-то рядом ходят большие лодки. Где одну такую уже разбило. И где её разбило раньше и не этим штормом.

Я вернулся к камню и взял пластину.

Чёрная, тонкая, длиной с палец, полупрозрачная на просвет по краю. Одна сторона гладкая, с раковистой волной, другая — в узких продольных гранях, и грани шли ровно, одна к одной, от края до края, будто их отмеряли линейкой.

Обсидиан. Вулканическое стекло, режет как скальпель; как из него делают такие штуки, я не знал и знать не мог.

Но что это не природа, было видно с одного взгляда. Природа не выдаёт ровных параллельных граней. Это кто-то снял — аккуратно, с одного куска, по счёту, как работает человек, который делал это тысячу раз и сегодня сделает ещё сто.

И ни следа окатки.

Я держал её на ладони и очень медленно поворачивал, ловя солнце.

И вот в этот момент — не когда небо, не когда тишина, не когда верёвка, — вот именно в этот момент внутри у меня что-то тихо и окончательно съехало со своего места.

Потому что версия про кессонку и неврологию всё ещё объясняла свет, компас, тошноту и двенадцать потерянных часов. Она объясняла даже память.

Она не объясняла предмет, который я держал в руке.

Галлюцинация не режет палец. Я посмотрел на палец. Палец был порезан.

— Ну и хорошо, — сказал я громко, в пустоту, и услышал в собственном голосе то, чего слышать не хотел. — Ну и отлично. Значит, разберёмся.

Мальчишка снова смотрел на меня. Он не спал — следил глазами, и когда я подошёл, дёрнулся отползти, упёрся шиной в камень и замер, зажмурившись.

Я остановился в двух шагах и присел на корточки, чтобы не нависать. Положил пластину на песок между нами.

— Твоё?

Он открыл один глаз. Перевёл взгляд на пластину. Потом на меня. И вдруг заговорил.

Быстро, глотая слоги, отчаянно, длинными фразами — и в них была не просьба. Он мне объяснял. Он даже приподнялся на локте, чего ему делать было категорически нельзя, и дважды повторил одно и то же слово, ткнув пальцем в сторону моря.

Я слушал изо всех сил и не понял ничего. Ни корня, ни имени, ни числа. Так не звучит греческий. Так не звучит турецкий, албанский, арабский, иврит. Так не звучит ни один язык, который я слышал вживую, в кино или в аэропорту.