Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 4 – Ласковый Звездочет

Я стоял на четвереньках носом в линию прибоя. Ровная тёмная кайма: водоросли, обломки раковин, сухие палки, перья, куски пемзы, какие-то стебли.

Ни одной бутылки. Ни крышечки. Ни клочка полиэтилена, ни обрывка сетевого шнура, ни куска пенопласта, ни зубной щётки, ни зажигалки, ни тапка.

Я в жизни не видел пляжа без пластика в линии прибоя. Ни разу. Даже на голых скалах, где вообще нет людей, кайма забита цветным крошевом: море всё сносит в одно место.

Я разгребал водоросли, пока не заболели пальцы. Прошёл ещё тридцать шагов и разгребал там. Пусто.

— Заповедник, — сказал я вслух. — Частный остров. Убирают по утрам.

Объяснение было. Оно противоречило предыдущему — «убирают по утрам» плохо сочетается с «тут никого нет», — но обезвоженная голова этого не заметила, потому что ей было важно не сойтись, а успокоиться.

Я поднялся и пошёл дальше.

Козий помёт увидел метров через тридцать.

Сухие чёрные катышки на камне у самой воды, и выше по склону ещё, целая россыпь.

Я стоял над ними и, честное слово, чуть не засмеялся.

Козы. Значит, скот. Значит, люди. Значит, вода — коз без воды не держат, коза пьёт каждый день. Значит, где-то наверху источник или цистерна, и есть человек, который к ней ходит.

Плечи отпустило так, что я почувствовал, как они до этого стояли.

А следом пришло другое, неприятное.

Сорок минут вверх по осыпи, на обзор, за дровами для костра, которым я собирался звать сюда людей, — а люди были тут всё это время, и коза их гуляла по берегу, и катышки лежали на виду. Часть старая, серая. Часть свежая, глянцевая, вчерашняя.

Я мог бы увидеть их сразу, если бы не был так занят собственной правотой.

Потом были следы.

Босые, взрослые, не свежие — вчерашние или позавчерашние, край уже осыпался. Двое. Шли к обрывам и обратно.

Босиком. По этой гальке. По июльскому камню, на котором у меня через минуту зашипела бы подошва.

Я сложил это в отдельную стопку — к небу, к тишине и к линии прибоя — и решил разобрать позже. Стопка набиралась быстро.

А потом увидел борозду.

Она начиналась у воды и шла наверх, к камням, метров двадцать. Широкая полоса развороченной гальки, а по краям — короткие рваные отметины, будто кто-то греб локтями. В двух местах на камне была кровь. Немного, и уже коричневая.

Полз. Один. Долго. Левой стороной себе почти не помогал.

Я побежал, и на этот раз ноги держали.

Он лежал в тени под глыбой, лицом к склону, подтянув правое колено к животу, и на первый взгляд был мёртвый.

Мальчишка. Лет тринадцати. Худой до рёбер — не по-модному худой, а как бывает у тех, кто всю жизнь ел ровно столько, чтобы не умереть. Тёмный от солнца, чёрные слипшиеся волосы. Голый, если не считать тряпки на бёдрах, подвязанной верёвкой. На правом предплечье старый ожог — бледная блестящая клякса от локтя до кисти.

Поперёк левой голени лежала доска.

Не доска — кусок борта: толстый, гнутый, серый, с чем-то деревянным, торчащим сверху. Метра полтора длиной. Внизу под ногой был камень.

Я опустился рядом на колени, и всё стало очень тихо и очень чётко, как бывает, когда наконец появляется работа.

Дышит. Часто, поверхностно. Пульс на шее есть — нитевидный, за сто. Кожа холодная и липкая.

На такой жаре. В тени. Холодная и липкая.

Шок. И сидит он в нём уже часы.

Рана была на внутренней стороне бедра — рваная, в ладонь, с завёрнутым краем.