Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 2 – Ласковый Звездочет

Напарник — Марк Дулис.

Я прогнал это всё от начала до конца и не сбился ни разу.

Всё сошлось. Всё, кроме одного: где я сейчас — я не знал. Ну и ещё того, что было после двадцати трёх сорока. Этого я тоже не знал.

И только теперь до меня дошло, чьим голосом я всё это себе говорю.

Гуляев. Капитан второго ранга, инструктор, третий курс. Барокамера, ледяная вода в бассейне, вечное его занудное:

«После кислородного голодания мозг врёт первым, а тело — вторым. Поэтому сначала считаем и называемся, потом смотрим. Начнёшь со смотреть — поверишь всему, что увидишь».

Мы звали его за глаза Занудой и передразнивали в курилке.

Спасибо, товарищ капитан второго ранга. Двадцать лет прошло, а я лежу мордой в камень, считаю пальцы и представляюсь пустому месту, и это единственное, что меня сейчас держит.

Теперь можно было смотреть.

Я открыл глаза, и меня чуть не вырвало.

Света было слишком много, и падал он почти отвесно, сверху, как в операционной. Я зажмурился так, что под веками поплыли красные пятна, и открыл снова, медленно, через щёлочку. Ничего не изменилось.

Я поискал глазами свою тень. Она лежала подо мной — короткая, сплюснутая, шириной в плечи. Тень человека, над которым солнце стоит почти в зените.

Полдень. Последнее, что я помнил, была ночь. Между этими двумя фактами лежало часов двенадцать, которых у меня не было.

Я перевернулся на спину, и вот тут заорал уже по-настоящему.

Спина.

Спину как будто разом прижали к раскалённому листу. Я лежал лицом вниз незнамо сколько часов под июльским солнцем, и от лопаток до поясницы всё было сожжено — багровое, натянутое, в мелких пузырях по плечам. При каждом движении кожа тянула, как тесная одежда на размер меньше.

Одежда.

Я поднял голову и посмотрел на себя.

На мне не было ничего. Ни костюма, ни его лоскутов, ни белья, ни обуви. Море раздело меня догола и вылизало.

Осталось одно, и я не сразу понял, почему именно оно.

На левой ноге, чуть ниже колена, сидели ножны. Резиновый строп в две петли, потёртая застёжка — и вокруг него, выше и ниже, кожа была содрана до мяса. Ремень я затягивал под коленом поверх костюма, туго, как учили, чтобы ножны не гуляли при работе ластами. Когда с меня сдирало костюм, строп остался там, где был, — и снимал он уже не резину, а меня.

Под ним лежала белая вздутая борозда шириной в палец.

Я потрогал её и понял, что не чувствую пальцами ничего.

Я нащупал рукоять и вытащил нож.

Титан, четырнадцать сантиметров, полусеррейтор, чёрное покрытие местами сошло до серого. Куплен восемь лет назад в Мурманске, за деньги, которые тогда казались дурными. Целый.

Больше не было ничего. Ни маски, ни ласт, ни грузового пояса, ни баллона, ни обвязки, ни шланга, ни компаса, ни часов, ни фонаря, ни свистка, ни того идиотского жёлтого поплавка, который Марк каждый раз заставлял цеплять.

Голый мужик с ножом.

Я сел, обхватил колени и минуты полторы просто дышал.

Тут вот какая штука. У боевого пловца снаряжения на нём — как на альпинисте, только всё дороже и всё убивает, если отказало. Ты живёшь в списке: проверяешься по списку, входишь в воду по списку, выходишь по списку. Двадцать лет.

А теперь список кончился на первой строке.

И вторая мысль, следом, тихая: список кончился, а я — нет.

Я потрогал костяшкой лоб — он был горячий, как чайник, — и встал.