Онлайн книга «Искатель, 2012 № 12»
|
Они старались встречаться всегда, когда одному из них удавалось выкроить хотя бы час. Птиц водил ее в парк, возле которого жил сам, и они бродили там, старательно избегая встреч с людьми, держась за руки, словно дети. Они часто останавливались и подолгу смотрелись в глаза — он в ее, она в его, — не имея возможности оторваться, а после соединялись в поцелуе и пили друг друга еще дольше. И оба чувствовали, что были знакомы всегда, вечно, и до сих пор пребывали в какой-то непонятной, нелепой и случайной разлуке. — Где же ты была все это время? — искренне спрашивал он. — Искала тебя, — отвечала она. — По кладбищам? — серьезно уточнял он. — Я не знала, что ты снова здесь, — самым обыкновенным голосом отвечала она. И они слушали тишину — одну на двоих, их крестную мать — и наперебой молчали обо всем том, о чем не умели сказать или спеть. А часы на запястьях у обоих стали враждебными предметами, сродни кандалам, которые глупо пытались измерять Вечность и постоянно норовили оторвать их друг от друга, напоминая, что они не свободны. Из Птица обильно полились стихи. И если раньше посвящения были у него делом обычным, сопровождая стихотворный столбец чьим-то именем, то теперь ни одно из новых стихов не имело в заголовке имени Евы. И любовной лирикой они были далеко не всегда, но каждое из них так или иначе было не просто посвящено, но самим фактом своего появления-существования обязано именно Еве, и в них Птиц кричал, шептал, пел ей о своей любви. Когда он читал ей очередное стихотворение, она, не дыша, смотрела куда-то вне этого мира, иногда вытирая глаза, и после непременно требовала для себя листок с написанным. Птиц, вспомнив слова Димыча о том, что читать свои стихи получается не у каждого поэта, напрямую спросил об этом у Евы. Она заверила его, что готова слушать его стихи в любое время дня и ночи и что ей вообще важно, когда поэт это делает сам, со своей интонацией. Как-то Птиц принес ей свои давнишние стихи, некогда перепечатанные им самим, и она немедленно, с очаровательной прямотой, попросила подарить их ей. Птиц сделал это с радостью: ведь это было самое малое, что он мог сделать для нее. Однажды Птиц притащил Димычу, к которому теперь забегал редко и ненадолго, свои новые стихи, написанные для Евы, ради Евы, из-за Евы. Димыч долго торчал в них своими очками, потом медленно поднял голову, растерянно отыскал больными глазами Птица и удивленно произнес: — Растешь... А потом добавил, весело пристукнув ладонью по очередной книге, лежащей на столе перед ним: — Да ты, никак, влюбился! А, батенька? Димыч оказался единственным, кто был посвящен в тайну Птица и Евы. 12 Незаметно пропело птичьими голосами лето, прошуршала сухими акварельными листьями осень, и теперь в лесу бледнела стылая зима, заставляя Птица с Евой гулять гораздо меньше и искать теплые места в шумном и бестолковом городе. Они тщательно соблюдали конспирацию, изо всех сил таясь от своих семей, знакомых и даже просто чужих людей. — Я боюсь назвать его твоим именем, — как-то призналась Ева Птицу. — Я тоже, — ответил он. Возвращение домой стало для обоих пыткой. Они шли туда, как, наверное, Штирлиц шел на работу в свое мрачное Управление. Так не могло продолжаться долго. Уже миновала зима, вовсю плакала пока еще дурнушка Весна, размазывая обильные слезы по бледным щекам лесных прогалин, и однажды Димыч сказал Птицу: |