Книга За солнцем, страница 215 – А. Кластер

Сила эта ни на что не была похожа. Полоса чёрных волн отсекала её, размывала, крошила в алмазную пыль, и чудилось: город создан из холодных камней, стоит не на земле – на грани огромного самоцвета. Да, имя города подходило ему: это была Печать, замкнутый, чёткий, окончательный знак, это был изумруд – несокрушимый, полный сиянием, таинственным и глубоким.

Вдоль порта выстроились знакомые крутобокие корабли. Камни в бортах горели холодно, отрешённо. На расстоянии выстрела сияли огненные паруса флота Старшего Дома. Сражаться никто не решался. Город лежал в осаде, словно ящер, обернувшийся кольцами хвоста, ко всему равнодушный, притворно-ленивый.

Но Оскал мчался к берегу ближе и ближе, яростно пожирал расстояние, рывок за рывком. Его бледное тело вспарывало ночь, ослепительное сейчас, смертоносное, и море раскачивалось, вскипало, билось огромным сердцем.

Один из кораблей Печати очнулся, пошёл навстречу – сквозь невероятную скорость его движение казалось таким вязким, раздумчивым, словно защищать город ему совсем не хотелось. Корабль развернулся, будто нарочно подставил носу-шипу Оскала широкий бок.

И выстрелил.

Мир онемел.

Невероятная вспышка, чёрная, похожая на обломок породы с прожилками зеленцы, на обвал, тяжесть погребения, всё росла, расширялась навстречу – теперь уже скорость собственного корабля казалась ничтожной. Оскал увязал в этой вспышке, она жрала его силу и скорость. Что-то крикнул Илтари, и крик превратился в ритуальную песнь, её подхватили и другие жрецы. Их магия рассыпалась вокруг лёгкой алмазной пылью, невесомыми брызгами, замерла в воздухе, защитила – а выстрел Печати всё рос, всё расширялся над морем.

Стих лишь под утро.

К тому времени к порту подошли и братья Оскала. Вместе с флотом Старшего Дома они замкнули полукружье осады, встали плотней. Но толку в этом было немного.

С рассветом на Оскал с Морского Клинка пришёл Керрату, главный в одном из старших звеньев. Время, проведённое в море, его измотало, лицо посерело, черты словно смазались, в зрачках билась пустота. Едва ступив на палубу, выхватил принесённую кем-то из людей Прибоя фляжку с йотакой, жадно глотнул и принялся объяснять: мы здесь много дней, они не дают бой, но и не сдаются. Аметран сказал, ты всё решишь, ну так что же? Есть у тебя решение?

Говорил нетерпеливо, угол рта с каждым словом подёргивался, словно за время в море лицо начало отслаиваться, принадлежало уже не совсем ему. И смотрел на Анкарата как в первые дни похода – или презрительней, злее: глупый мальчишка, что ты затеял? Аметран поверил в тебя, и мы потеряли время, что, что будешь делать теперь?

— Решение есть. – Голос, сухой, трескучий, показался здесь совершенно чуждым. Анкарат не помнил этого голоса и слышал ли? Да, слышал. Этот человек сказал: «С тобой смерть. Но и жизнь – тоже». Руд. Старший людей степи, до сих пор лишь исполнявший приказы – спокойно, беспрекословно, так, словно его жизнь и жизни других степняков стали просто потоками в общем течении. Кажется, он заговорил впервые с тех пор, как покинул место вечной стоянки.

— Здесь сильные жилы. Закаменели, их сила стоит. Загустела. Не мёртвая и не живая. Для неё время замерло. Но любую жилу можно ослабить. Любой путь – расплести.

Степняк без возраста словно и не произносил слов – они текли сквозь его лёгкие, горло, всё существо как пересыпающийся песок, так, словно он был лишь инструментом из костей и мышц, а лицо – лишь ритуальной маской. Среди собравшихся вокруг людей Анкарат увидел Гриза: впился в Руда взглядом, слушал жадно, мял путевую книгу в ладонях.