Книга Желтые цветы для Желтого Императора, страница 161 – Екатерина Звонцова

— Не волнуйся, господин зверюга, он сюда не войдет, папочка его прогнал, – издевательски сладко сообщил Кацуо, входя и стряхивая талые градины с волос и плеч.

Папочка? С их-то разницей в несколько лет? Харада поднял мешок с лепешками и угрожающе замахнулся.

— Они зачерствели достаточно, чтобы убить тебя.

— Ты мечтаешь о моем убийстве второй раз за последние часы, знаешь, меня это беспокоит. – Кацуо прошел к сумкам, достал хифукими, набросил на плечи и подсел к огню. – Боги, омерзительный холод. Ладно… как юный косё? Опять спит?

— Что значит «опять»? – пробормотал Харада со вздохом и налил себе чая. – Он же все еще болен! Можешь спать, а я посторожу нас, если…

— Думаешь, меня волнует это?

Кацуо ответил резко, взял вторую пиалу и тоже наполнил ее чаем. Запустил руку в мешок с лепешками, со вздохом осмотрел ту, что извлек, надкусил и принялся жевать, так угрюмо, будто ужинал бумагой или чем похуже. Харада вскоре разделил его чувства: за несколько дней лепешки и впрямь перестали напоминать что-то съедобное. Их бы размочить в молоке или бульоне, но молоко и бульон в лучшем случае можно достать в городе. И вряд ли в такое время.

— Я не знаю, что тебя волнует, – решился продолжить Харада, снова косясь на Мэзеки. Понизил голос: – Но я определенно вижу, что тебе скверно. Так?

Кацуо поднял брови, но, слава богам, даже не стал острословить. Посмотрел на огрызок лепешки. Скривился, махнул рукой, явно с трудом поборов порыв нарушить Правило Благодарности – швырнуть еду в огонь, – и вместо этого закинул в рот. Запил большим быстрым глотком.

— Да.

Из угла раздался судорожный кашель. Мэзеки дернулся, но, кажется, не проснулся. Его лица все еще не было видно за волосами, только по плечам словно хлестнули кнутом.

— Здесь произошло что-то ужасное, я чувствую, – продолжил Харада, отведя глаза. Отражение в пиале дрожало и казалось нахохленным. – Но, знаешь, возможно, тогда не стоило ночевать здесь, раз ты не можешь…

— Держаться достойно? – увы, Кацуо закончил сам. Глаза недобро блеснули. – О, поверь, господин зверюга, смогу. Как только вы оба заткнетесь и дадите мне немного одиночества. А ночуем мы здесь, потому что сюда никто никогда не сунется. Это место горожане ненавидят.

Мэзеки снова закашлялся, булькающе, хрипло. В этот раз он тяжело приподнялся на локте, открыл мутные глаза.

— Попить, малек? – предложил Харада, щурясь в мягком сумраке: почему-то чудилось, что его лицо рябит, расплывается. – Или еще растереть тебя?

— Не надо, – сипло отозвался Мэзеки и снова упал.

Кацуо плавно отставил пустую пиалу. В тишине теперь только трещали и щелкали угли.

— Слушай, я не полезу в твою жизнь, – снова заговорил Харада, когда дыхание Мэзеки стало тише. – Но если вдруг полегчает, может, поделишься…

— Это никому ничем не поможет. – Кацуо уже почти минуту тер руку, прикрыв глаза. Харада пригляделся – нет ли на метке крови? – и снова поймал раздраженный взгляд. – Что?

— Ноет? – прямо спросил Харада, кивнув на кисть.

— Жжется, – прошипел Кацуо сквозь зубы.

— Отец говорил, на ожоги стоит помочиться, – некстати вспомнил Харада, напрягся, готовый к ответу в духе «Деревенщина!», но неожиданно услышал глухой смешок. – Это не совет, если что! – Стало совсем неловко, все-таки этой боли он – немеченый – не мог даже вообразить. – И вообще… зря я это. Ничего не имел в виду. Можно посмотреть?