Книга Исповедь дьявола, страница 277 – Софи Баунт

Том бросается обнюхивать углы, двери, забегает в старые палаты, в которые теперь сносят разный хлам, но ни Евы, ни кого-либо еще не чует. Иногда Том крутится у стен, гавкая в пустоту, но потом убегает, словно гоняясь за чьим-то призраком.

Виктор открывает старые запертые палаты – какие-то ключом, взятым у персонала, какие-то отмычкой, – осматривает помещения и запускает овчарку их обнюхать.

Я подсвечиваю фонариком потолок, украшенный потемневшей лепниной с ангелами, вспоминаю изысканные колонны в холле, фасад, башни и понимаю, что когда-то это здание больше напоминало дворец – оно кажется чем-то древним и грандиозным.

— Ты и правда думаешь, что Ева может быть скрыта маньяком где-то в клинике? – спрашиваю у Виктора.

Мне необходимо поддерживать с ним контакт, ибо в этом подвале я схожу с ума, вспоминая, как последний раз кто-то на меня напал. Наверное, Виктор уже жалеет, что взял меня с собой. Я его отвлекаю.

— Я не знаю, что думать, поэтому не брезгую никакими вариантами, Эми, – сурово отвечает он, и я понимаю, что Виктор на грани. Он до того сильно переживает, что теряет над собой контроль. – И я не просто так сказал про потайные ходы. Я попросил знакомого покопаться в архивах и выяснить все, что он сможет про эту чертову клинику. Так вот. Во время войны под городом рыли туннели, через которые можно было бы скрыться. Есть записи, что в этом районе такие тоже создали, а значит: истории свидетелей про тайные комнаты, где собирались члены секты Кровавой Мэри, могут быть далеко не выдумкой.

Я опираюсь плечом об откос двери, пока Виктор осматривает одну из палат. В помещении стоят три железные кровати с грязными матрасами. К их каркасу прикреплены ремни для удержания буйных пациентов. Окон нет даже у потолка. Зато есть маленькое окошко на двери: с решеткой, чтобы врачи могли посмотреть, чем занимается опасный пациент, не открывая палату. Обои вздулись и полопались, куски торчат в разные стороны, создавая ощущение, будто стены поражены какой-то болезнью, вроде оспы, и кожа инстинктивно начинает чесаться от их вида.

Сомневаюсь, что особо опасных пациентов содержали в одной комнате, так что три кровати сюда принесли, видимо, в качестве лишней старой мебели. Еще в углу лежит коллекция жутких потрепанных кукол в детских платьицах, от вида которых у меня холодеет спина.

— А туалетов у них не было? – удивляюсь я, освещая помещение фонариком.

— Их водили в уборную строго по графику, – поясняет Виктор, проводя пальцами по трещинам в стене. – В палате не должно быть ничего лишнего, чтобы преступник не навредил ни себе, ни другим. Такая была политика начальства. Она и сейчас не сильно отличается: в отделении самых сложных пациентов не лучше, чем в СИЗО. Разве что интерьер поприятнее. Их палаты всегда запирают на ключ. Мебели там почти нет. Побродить таких пациентов не выпускают, тогда как остальные, не особо опасные, как ты уже заметила, могут спокойно передвигаться по коридорам, разукрашивать стены и гулять во дворе. Однако условия жизни, все же, и у местных безумных преступников улучшились. Особенно после скандала с прошлым главным врачом.

— А что было?

Из-под кровати выбегает мышь и прячется в норке на стене. Чудесно. Здесь еще и грызуны. То-то я запах мышиной мочи чувствую.