Книга Развод. Женщина, которую ты потерял, страница 39 – Виолетта Весна

Папку.

Ренату.

Документы.

Правду.

Он все еще сожалел не о ране, а о свете, при котором я ее рассмотрела.

— Ты вообще много чего не хотел, Богдан, — сказала я. — Но почему-то все равно сделал.

И вышла.

На этот раз дверь за моей спиной закрыла Ника.

Громко.

Совсем не воспитанно.

Мне понравилось.

Мы уехали не сразу.

Сначала Ника три минуты ругалась на ремень безопасности, который, по ее словам, «тоже работал на Орловых», потом Серафима пыталась уложить мои сумки так, чтобы ничего не помялось, потом я вдруг вспомнила, что оставила в ванной любимую расческу, и все трое замерли, будто эта расческа была последней нитью, связывающей меня с прежней жизнью.

— Забьем, — сказала Ника первой. — Купим новую. Красивее. И такую, которую он не видел.

Я кивнула.

Хотя дело было не в расческе.

Дело было в том, что дом за моей спиной все еще хранил тысячи мелочей, которые назывались моей жизнью. Расческу. Домашние тапочки. Половину книг на прикроватной полке. Платье в чехле, которое я не решилась взять. Коробку с елочными игрушками. Чашку с тонкой трещиной у ручки. Список продуктов, прикрепленный магнитом к холодильнику.

Брак заканчивался не в суде и не в кабинете у юриста.

Он заканчивался такими вот мелочами, которые оставались в чужом доме и вдруг становились неважными, потому что важнее было вытащить оттуда себя.

Ника захлопнула багажник.

— Куда теперь?

Я сидела на переднем пассажирском сиденье и смотрела на ворота. За ними был Богдан. Дом. Рената, которой больше не следовало приходить, но которая уже успела войти. Моя прежняя спальня с открытым шкафом. Фотография без рамки в моей сумке.

— К Серафиме, — сказала я.

— Сначала ко мне в студию, — поправила Серафима. — У меня в квартире негде ставить столько сумок, а внизу есть подсобка. Потом чай. Потом ты поспишь.

— Я не хочу спать.

— Это не желание. Это медицинское мероприятие.

Ника села сзади и наклонилась между нами.

— Я могу остаться с ней.

— Можешь. Но сначала перестанешь выглядеть так, будто ждешь, когда Богдан выйдет, чтобы ты могла сказать ему все слова, которые я запретила.

— Я не все, — буркнула Ника. — Только основные.

Серафима завела машину.

Я все-таки посмотрела в окно.

На втором этаже шевельнулась штора.

Богдан стоял там.

Даже теперь он не вышел.

Не остановил. Не помог донести сумки. Не сказал: забери все, что тебе нужно. Не сказал: это и твой дом тоже. Просто стоял за стеклом, как человек, который впервые увидел пожар в собственном здании и еще не решил, тушить его или предъявлять претензии к огню.

Машина тронулась.

В этот раз я не обернулась.

Студия Серафимы называлась «Мята и ножницы». Название я когда-то считала странным, пока не поняла, что оно идеально ей подходит: нежность и острота в одном окне. Внизу, за стеклянной дверью, стояли ведра с эвкалиптом, розами, маттиолой, ветками ивы. На полках — керамические вазы, свечи, ленты, открытки ручной работы. В глубине была маленькая зона декора: старые зеркала, подсвечники, рамки, несколько восстановленных стульев с резными спинками.

Раньше я любила это место.

Теперь оно показалось почти невозможным. Слишком живым. Слишком настоящим после дома, где каждая вещь была безупречной и несчастной.

Серафима открыла дверь боковым ключом.