Книга Не бывшая. Живая, страница 37 – Виолетта Весна

Она невольно улыбнулась.

Никакого флирта. Никакой игры. Только дело. И от этого почему-то становилось ещё теплее.

Ночью Анна долго не могла уснуть. Не потому, что думала об Артёме как о мужчине из новой жизни. Нет. До этого было ещё слишком далеко. Просто ей вдруг стало ясно, как сильно она отвыкла от пространства, в котором можно быть собой без страха, что за это придётся расплачиваться.

Рядом с уважением тело сначала не расцветает.

Сначала оно настораживается.

Но сквозь эту настороженность уже пробивалось что-то другое. Не доверие ещё. Не надежда. Скорее память о том, что дышать можно полной грудью.

Утром, собирая Лизе завтрак, Анна поймала себя на том, что напевает что-то почти неслышно. Дочь подняла голову от чашки.

— Что с тобой?

Анна улыбнулась.

— Ничего.

Лиза внимательно посмотрела на неё.

— Ну и хорошо.

После её ухода Анна открыла окно. В комнату вошёл сырой, холодный воздух. Весна ещё не пришла по-настоящему, но в нём уже не было зимней безнадёжности. Только движение.

Анна стояла у окна и думала о том, что жизнь не возвращается сразу большой волной. Сначала она приходит вот так — в десятиминутном кофе после работы, в чьей-то точной фразе, в собственной неожиданной улыбке, в тихом ощущении, что внутри стало не легче, но свободнее.

Как будто в комнате, где долго не открывали окно, наконец появился воздух.

Повод для встречи нашёлся сам, как и всё неприятное в последние месяцы. Школа прислала бумаги на весеннюю поездку класса, и подпись требовалась от обоих родителей. Лиза бросила листы на стол и сказала, не глядя ни на мать, ни в сторону телефона, где мигало очередное сообщение от отца:

— Разберитесь сами. Я не секретарь.

Анна взяла документы, просмотрела строки и поняла, что увидеться всё-таки придётся. Можно было передать бумаги через дочь, можно было оставить у консьержки, можно было придумать ещё десяток осторожных способов не сталкиваться лицом к лицу. Но после последних недель ей вдруг стало тесно в этой вечной обходительности. Слишком много было сделано для того, чтобы не обострять. Слишком дорого это обошлось.

Она написала Игорю коротко:«Нужно подписать бумаги по поездке Лизы. Заезжай завтра в семь».

Он ответил почти сразу:«Хорошо. Поговорим?»

Анна посмотрела на экран и впервые не почувствовала ни тревоги, ни злости. Только усталое понимание того, что некоторые разговоры люди назначают не потому, что готовы услышать правду, а потому, что им становится неудобно жить без привычной власти над чужими чувствами.

Она написала:«Подпишешь бумаги».

Больше ничего.

На следующий день с утра шёл дождь. Нудный, серый, будто зима не хотела уходить красиво и цеплялась за город последней сыростью. Анна работала у окна, правила интервью Артёма о реконструкции старого квартала и ловила себя на том, что возвращается к тексту легче, чем к собственной жизни. В словах всё было проще: лишнее — убрать, слабое — усилить, фальшивое — вычеркнуть. С людьми так не получалось. С людьми лишнее годами выдавали за терпение, слабое — за женскую мудрость, а фальшивое — за семью.

Около пяти Лиза написала, что после уроков зайдёт к Полине и вернётся к восьми. Анна перечитала сообщение, кивнула самой себе и ничего не возразила. Ей было даже легче от мысли, что разговор с Игорем состоится без дочери. Некоторые вещи ребёнок не должен слышать не потому, что они слишком страшные, а потому, что в них слишком много давно просроченной взрослой лжи.