Книга Агентство неслыханной щедрости, страница 122 – Анна Ротш

— Я здесь.

Некрия подняла на него глаза и кивнула.

— Ра-работать, к-кажется… у меня не выйдет.

Он сел напротив, откинулся на спинку кресла и задумался.

— Когда я был маленьким, я думал, что гроза — это когда отец сердится. Так мне однажды матушка сказала. Она не хотела пугать, но я запомнил. И каждый раз, когда гремел гром, я бежал к его кабинету, чтобы проверить, всё ли в порядке. Стоял под дверью и слушал.

Он как-то странно усмехнулся.

— Долго. Пока не переставало.

Некрия задержалась на его странном выражении лица, на мысли, которая не должна была появляться в этом кабинете с этим… Она поднялась из кресла с новым грозовым раскатом. Вздрогнула, — хотя Ноктиферу казалось, что он заметил, как та даже подпрыгнула, и в мгновение вернулась в кресло. Вот только не в своё.

— Я… — начала она, не зная, что сказать.

— Прошу тебя, — только и смог выдавить Ноктифер, глядя на фигуру отца в дверях, и крепче прижимая к себе Некрию. — Останься.

Девочка шла по вязкой топи, поэтому каждый шаг давался ей с трудом. Нога увязала в чёрной жиже, которая с чавкающим звуком выпускала её обратно, словно нехотя отпуская добычу. Она то и дело оглядывалась через плечо и так же часто поправляла рыбацкую сеть — слишком тяжёлую для её хрупких плеч, но она не жаловалась. Давно усвоила: жалобы не накормят, не согреют и не спасут.

Она споткнулась о корень, высунувшийся из трясины, будто костлявая рука утопленника. Упала на колени, вымазав дешёвое, но плотное платье. Вытерла ладони о подол — бесполезно, грязь словно въелась в кожу. Поднялась. Сделала шаг. И… почувствовала, как левый ботинок засосало глубже, чем следовало.

Она дёрнула ногой — бесполезно. Трясина держала крепко, с той особенной, неумолимой жадностью, которая бывает только у вещей, что давно ничего не получали взамен. Девочка наклонилась, ухватилась за задник, потянула изо всех сил: ботинок поддался — но вместе с ним из трясины выскользнула и нога, голая, перепачканная, без носка, который остался в чёрной глубине.

Она посмотрела на ботинок в своей руке, потом на второй, ещё на ноге. И, не раздумывая, сняла и его. К груди прижала вместе с сетью, словно это были не старые, разношенные башмаки, а сокровище, которое нельзя оставлять врагу.

Босиком идти оказалось легче. Ноги привыкли к холоду, к острым камням, к корягам, что норовили впиться в пятки. Она шла, не глядя под ноги, — смотрела только вперёд, туда, где за чахлыми кустами угадывался просвет.

Когда она наконец выбралась из болотистых земель, дыхание сбилось: прерывистое оно вырывалось из груди вместе с паром, который тут же таял в сыром воздухе. Она остановилась, упёрлась руками в колени, пережидая, пока сердце перестанет колотиться о рёбра. Потом выпрямилась, убрала с лица прилипшие пряди волос и… увидела.

Перед ней расстилалась небольшая полянка, поросшая частой, тонкой, но невысокой травой. Она была яркой — неестественно яркой для этого мира, где все оттенки стремились к серому, чёрному или болотному. Трава мягко колыхалась под ветром, и девочка, не веря своему счастью, улыбнулась.

Она сделала шаг. Потом другой. Потом перешла на бег, чувствуя, как холодная земля под босыми ступнями сменилась чем-то живым и почти тёплым.

Она забежала в поле, и на первом же шаге её пронзила боль. Подпрыгнула, переступая с ноги на ногу и пытаясь понять, что случилось. Мысль раскрывалась с запозданием — слишком резким был переход от счастья к агонии. Она опустила взгляд: на её бледных стопах зияли порезы. Кровавые, глубокие, они открывались прямо на глазах, будто сама трава, такая мягкая и манящая, превращалась под её тяжестью в тысячи мельчайших лезвий.