Книга Академия ядов, страница 96 – Елена Станиславская

— Мы были первыми, – подал голос Воржак. – Мы открыли Мистерию. Поэтому язык подчиняется нам.

Тьяна поморщилась. Дедушка повторял: «Только болваны считают, что оссы что-то открыли. Ох и воротит, когда так говорят. Открыли! Захватили, завоевали, прибрали к рукам – вот как правильно. Болваны, какие болваны!»

Он нередко ворчал, когда в одиночку возился в саду под палящим солнцем, но Тьяна знала, как поднять ему настроение. Подкравшись, она принималась насвистывать простенькую «Пыль да соль» на самодельной дудочке. Дедушка оборачивался, их взгляды встречались, и его лицо светлело. Он улыбался и забывал о болванах – обо всех болванах на свете. Мать с отцом думали, что дело в старинной мелодии, напоминавшей дедушке о детстве. Наивная ерунда. Дудочка – вот что согревало его сердце и вызывало улыбку. Уверенную, теплую и гордую. Если бы родители узнали, на чем играет их дочь, поседели бы. А дедушка знал, и Тьяна знала. Это был их большой секрет. Их общая страсть. Их убеждение: яды не всегда отбирают жизнь, иногда они помогают сохранить ее.

Дудочка была сделана из полого стебля веха^[20]. Любой другой ребенок, обхватив ее губами, вскоре почувствовал бы себя дурно. На него накатили бы тошнота и головокружение, затем начались бы судороги, а изо рта пошла пена. Да, любой другой бы не выжил, а Тьяна спокойно насвистывала «Пыль да соль». К тому моменту, когда дедушка познакомил ее с вехом, или кошачьей петрушкой, тело Тьяны уже познало не один яд.

Вероятно, она могла умереть в детстве, если бы дедушка хоть немного ошибся в дозировках. Не менее вероятно, что «Любомор» убил бы Тьяну гораздо быстрее, если бы никто не закалял ее. Дед будто предвидел: такую, как внучка, обязательно когда-нибудь отравят.

— Кто первый, тот снимает сливки, – добавил Воржак.

— Значение первенства сильно преувеличено. – Крабух качнул головой. – Если вы, господин Воржак, первым проведете ночь с девушкой, это еще не значит, что вы будете с ней счастливы, а она с вами. Надо быть не первым. Надо быть лучшим.

По залу пролетели приглушенные смешки, и Тьяна в очередной раз подумала, как же юны ее сокружники. Впрочем, дело было не в возрасте. Власта, погодка Тьяны, тоже бы захихикала.

— Значит, мы просто лучше, – заявил другой щенок. – Лучше эраклеев и других.

Рогоз, обернувшись, пронзила его взглядом. Видимо, эраклейская кровь сказалась не только на внешности, но и на нраве. Утонченная красота и болезненная гордость – так отзывались о ее народе. Формула, как это часто и бывает, прикладывалась не ко всем, но Рогоз отвечала стереотипному представлению.

Крабух неодобрительно поцокал языком:

— Ваши слова, господин Окреш, являются угрозой для вас самих. Ваш дедушка – марев, насколько я помню. Те, кто отстаивает идею превосходства одного народа над другим, неизбежно начинают охоту за «грязной кровью». Им хватит и четверти маревской, чтобы посчитать вас чужаком и, мягко говоря, отвергнуть.

Наклонившись к Тьяне, Кора шепнула:

— Как же он хорош.

— Не влюбляйся в мастера, это пошло, – уголком рта ответила Тьяна, и сокружница тихо фыркнула.

— Еще предположения. Нет? Тогда дам подсказку. – Губ Крабуха коснулась снисходительная улыбка. – Икуб.

— Поплавски, – выскочило у Тьяны.

Несмотря на то что Икуб Поплавски не был ни ядовщиком, ни переводчиком, ни каким-либо другим ученым, его бюст стоял в библиотечном коридоре, по которому она совсем недавно шла вслед за Зоричем. Поплавски прославился как писатель. Также он был выпускником Старика, а еще южанином, и потому все библиотеки в родном краю Тьяны носили его имя.