Книга Месть и любовь травницы, страница 7 – Эмма Серсанд

— Неужели… – прошептала я онемевшими губами.

А потом меня накрыло.

Тошнота подкатила к горлу, желудок скрутило узлом, и я согнулась пополам, хватаясь за край стола.

Но меня не вырвало, только спазм прошёл по животу, оставляя после себя пустоту и холод.

Я бросилась к своим вещам, лихорадочно ощупала старый пояс. И, нащупав сквозь заплатки жесткий корешок, выдохнула облегченно.

Мой секрет был на месте, ничего еще не произошло! Я еще не спасла неблагодарного господина Пэй, это случится позже.

Может даже сегодня!

Я помнила тот день весь остаток своей жизни, ведь он подарил мне встречу с ним, с тем, кого я так глупо и слепо полюбила, я села на кровать и рассмеялась, торжествующее, зло.

Скоро его жизнь окажется в моей власти! Я могу дать ему умереть.

Я прижалась носом к старому латаному перелатаному поясу, с наслаждением вдыхая в себя все это. Косые лучи, падающие на глиняный пол, запах корня древнего женьшеня и преющей соломы.

И этот тихий звон за стеной, приёмная мать уже гремит горшками на кухне, ставит воду для риса.

Скоро она начнёт кричать, чтобы я вставала. В прошлой жизни она всегда орала это, стоило мне открыть глаза, словно всегда знала, когда я просыпаюсь.

А я покорно вставала, натягивала поношенное платье, надевала на ноги грубые башмаки и шла собирать травы, как делала каждое утро.

Не зная, что один из этих дней может перевернуть мою жизнь.

Не зная, что встречу человека, которому я спасу жизнь, а он в благодарность предложит мне судьбу хуже смерти.

Того, кто через два года назовёт меня ведьмой и прикажет повесить.

Холодная решимость, которую я никогда прежде не чувствовала, переполняла меня.

В прошлой жизни я была глупой травницей, которая верила обещаниям и лечила подлецов.

В этой жизни я не повторю своих ошибок.

— Линь Сюэ! Ты ещё дрыхнешь, дармоедка? Если травы к обеду не будут в корзине, пойдёшь спать голодной! – раздался голос из кухни.

В прошлый раз я вздрогнула, вскочила, натянула платье на ходу, чуть не порвала его и выбежала, бормоча «уже иду, уже».

Сейчас я просто стояла у осколка зеркала и смотрела на своё молодое лицо. На чистую щеку без клейма. На губы, которые ещё не научились целовать в темноте, когда никто не видит. На глаза, в которых ещё не потух свет.

— Иду, – сказала я спокойно.

Голос не дрожал, хрипотца прошла, я даже не узнала его, так уверенно и твёрдо это прозвучало.

За окном вставало солнце нового дня, но он не будет днем, с которого начнется моя погибель.

Теперь всё будет иначе, я больше не буду наивной и не буду верить.

Я буду мстить, а потом сбегу или умру, но по своей воле, не на верёвке, под смех и свист толпы.

Я шла по тропе, которую знала с малых лет, каждый выступ корня, каждый камень, что предательски торчит из земли после дождей.

Ноги сами несли тело туда, где росла горечавка, на южный склон, где солнце задерживалось дольше, а ветер не выдувал влагу из мха.

Корзина оттягивала руку, ещё пустая.

Я остановилась у старого дуба, прижалась лбом к шершавой коре и закрыла глаза. Тишина. Только птицы где-то вверху перекликаются, да ветки поскрипывают под слабым ветром.

Открыла глаза и посмотрела на свои руки. Мозолистые, чёрные от земли и соков трав, руки девушки, которая с малых лет таскала хворост, месила глину, полоскала бельё в ледяной реке. Руки, которых не должно быть у дочери аптекаря.