Книга Собаня, страница 145 – Алекс Лоренц

Слушаю я, значит, эту историю расчудесную да думаю про себя: местечко-то кайф!

— А другой идиот жену свою по пьяни коло́м осиновым проткнул, тож аккурат опосля мамкиного самогону. Померещилось ему, мол, она вампырь или как там етих зовут, которые кровушку-то пьють. Она из него правда кровь пила, сука. Мымра. Оттого во все тяжкие и пошел, зона ему пухом. Потому никада не жанись, сынок! Лучше дрочить.

Вкатываемся в Упорову Топь. Дорога резко под уклон. Проезжаем мимо церкви краснокопиричной. Крыша – одни балки. Вокруг сухостой серый.

Бетонка тут и заканчивается – катимся дальше по глине размоклой. В овраг.

Этот дэбил, будь он неладен, двигатель заглушил, руль отпустил, а сам вокруг сиденья обвился как змея и роется в каком-то тряпье сзади. А колымагу по ухабам – швыре́нь, швыре́нь, швыре́нь! Я как кукла вуду, которую трясут, подкидывают, ногами пинают.

Спускаемся таким вот манером к бревенчатому мостику через речку. А пьянота деревенская все копается где-то там позади, матом поругивается. А мы щас вот-вот мимо моста в эту речку звезданемся. Я в сиденье вжимаюсь, кричу:

— Рули давай, сука! Ща сверзимся!

Резко тормозит. Я по сиденью жопой скольжу, чуть было под бардачок не ссыпался.

— Да не ссы ты, че паникуешь! – говорит так наставительно. А мы прям на краю остановились. Речка неглубокая, дай бог по колено будет, а все равно боязно. – Я енту дорогу как облупленную знаю. Я на ентой вот самой тачиле сорок лет уж тута ездию. Можешь мне хоть глаза завязать, дык я на ощуп довезу куда хошь. Охота проверить? – Садится морденью вперед – смотрит одним глазом на меня, другим в овраг. И волосья жидкие на усах пошевеливаются, что щупальца у гребаного Ктулху.

— Не, не охота, – отвечаю, а сам в сиденье вжимаюсь.

— Вот и не пизди под руку. Маленький еще меня учить. – Открывает дверь, выплевывает наружу бычок, обратно захлопывает.

За мостиком дно оврага. Камыши кругом. Подальше хаты серые стоят, штук шесть. Негусто. Метров через пятьдесят – другой склон: лес густой да дорога промеж деревьев.

Кажись, к тем хатам, что по правому берегу, хрен проедешь. Но нет: дядь Митя находит дорожку еле заметную, местами затопленную. Что тут весной делается – представить страшно.

— Приехали, – говорит. И тормозит так, что у колымаги ажно копыта задние в воздух приподнялись. – Чего расселся, вылазь.

— А где Тимофея дом? – спрашиваю.

— Через речку, вон. – Пальцем тычет.

— А речку перейти – возвращаться, что ль? – туплю вроде как.

— Хошь – возвращайся, если дурак. А нормальный человек вот тут перейдет, по дощечкам.

Ищу глазами дощечки. Нахожу. По таким мышонок идти испугается. Ну да ладно. Лишь бы поскорее от этого говноеда подальше. Надоел хуже горькой редьки. Алкаши, они непредсказуемые: могут и нож под ребро засадить. Помню, читал в новостях, один пьяный литератор с другим пьяным литератором поспорили, что круче – проза или поэзия. Слово за слово, один другому кишки, в общем, и выпустил. Дык то ж ведь культурные люди, с высшим образованием! А тут алкота деревенская, она и похлеще чего учудить не обломается.

— И бородý свою козлиную сброй! – орет вслед. – Тогда люди к тебе, глядишь, и потянутся.

— Пшел нах, – бурчу себе под нос. И ухожу поскорей. Больно надо оно мне – со всякими отщепенцами гавкаться.