Книга Собаня, страница 144 – Алекс Лоренц

— Ты к кому? – спрашивает.

— В смысле? – туплю.

— В прямом. Неграмотный, что ль, не понимаешь?

— А тебе зачем?

— Не, ну ты тупой?! Я тя еще раз спрашиваю по-хорошему: в Упорову Топь чапаешь? Или куда?

— Ну, допустим, – отвечаю. – А тебе какой интерес?

— Друган твой послал тя встретить. Чтоб не заблудился.

— Какой мой друган? – туплю.

Харкает желтым на обочину. Смачно так, с выражением.

— Дык ты не к Тимофею, что ль?

— К Тимофею.

— Ну дык так бы и сказал! А то стоит, ломается как целка, – лыбится беззубо, глазья как щели. И волосья редкие на затылок смешно так уезжают.

Думаю: странно, конечно, что Тимоха сам не поехал, а этого калдыря одного за мной отправил. Ну да ладно.

Сажусь на переднее сиденье. От кумара папиросного ажно слезы из глаз брызнули.

В машине все старое, обшарпанное, сиденья драные, как будто их когтями кто кромсал. Фредди Крюгер, млядь. Бардачок раззявлен, не закрывается, дребезжит на кочках.

Калдырь, значит, за руль садится, колымагу с пол-оборота заводит и давай рулить одной рукой. А то и совсем без рук. Фристайлер сраный. Достает, значит, из сумаря бутылку пластиковую юзаную-переюзанную. Там жидкость мутная. Откупорил – спиртягой запахло. Хлебает, причмокивает, жмурится. И передергивается всем телом, как затвор пистолета.

Подзарядился, значит, – и по газам! У меня ажно желудок об позвоночник стукнулся.

Не, мужики, этого придурочного на дорогу, где люди ездят, пускать ни в жизнь нельзя. Машину носит безбожно. Того и гляди за обочину улетим или об дерево шарахнемся.

Делает крутой поворот. Крестится.

— Каждый раз как последний, – поясняет.

Впереди жиденько трясутся домишки, сарайчики убогие, развалины какие-то. Если с высоты посмотреть, то, наверное, получится, будто наблевано посреди лесов-полей.

Спрашиваю:

— А чего Тимофей сам-то не приехал?

Сначала не отвечает, потом сквозь зубы, на меня не глядя:

— Соткуда ж я знать буду. Сунул мне полтинник, грит: дядь Мить, съезди, дескать, другана подбери, а то не могу отъехать. Дела, мол, срочные.

Странный он, этот ваш Тимофей. Совсем странный. Я и раньше замечал, что он какой-то не такой, а теперь тупо без вариантов.

— Побухать собрались? – спрашивает дядя Митя.

— Ага.

— С ночевкой?

— Угу.

— Водяру пить будете? – допытывается.

— Не, пивас.

— А самогону не хотите? – не отстает.

— Лично я – нет, – говорю.

— А ты возьми! – Один глаз и папироса поворачиваются эдак чудно́ в мою сторону.

— Не люблю крепкое, – объясняю.

— Не, ну ты попробуй хотя б! – Свинчивает как-то странно одной рукой пробку с бутылки, сует мне прям под нос. Запахон такой, как словно туда кто нагадил, в этот пузырь. Ажно дышло перешибло.

— Вот-вот, то-то же! – посмеивается, убирает свое поилово термоядерное. – У меня мать, – говорит, – инвалидка. Без ног. Ей делать дома нехер днями, так она всю деревню самогонкой поит. Бизнес, понимаешь, наладила на старости лет. Все алкаши тутошние у ней затариваются. И со Скуратова, и с Паниковца к нам пёхом ходют. Один мужик, вон, трехлитру разом взял, чтоб не шататься туды-сюды за поллитрой. Так потом его неделю нихто не видал. Нашли в овраге возле ручья, кило́метров шесть сотсюда, распухлого. Набрался по пути под самую завязку, поворот свой промахал и пошел-поехал. К ночи домой не вернулся, а ноябрь-то месяц не летний. Завалился под куст да замерз к ебеням…