Я развернулась, спокойно скрылась за ближайшей аркой и тут же рванула со всех ног.
Весь остаток дня я боролась сама с собой. Раздражение то немного ослабевало, то накатывало с новой силой, и тогда любая мелочь снова заставляла меня стискивать кулаки.
Засыпала я вся измученная, с влажным жаром между бедер и такой тоской в груди, что хотелось выть на луну. Я снова вышла к морю, спряталась за каменным уступом и, прислонившись к холодному камню затылком, принялась медленно дышать, вслушиваясь в шум прибоя.
На следующий день ничего не изменилось. И через день тоже.
К концу третьего дня даже Ливия перестала делать вид, что не замечает моего состояния.
— Спустись в Крыло Лекарей и попроси каких-нибудь успокаивающих капель, – спокойно произнесла она, складывая вещи в шкаф. – Ты сама на себя не похожа. То злишься так, будто готова разнести келью, то сидишь с таким лицом, словно вот-вот разрыдаешься.
Я уже открыла рот, чтобы возразить, но сил на спор не осталось. Возможно, она была права. Несколько капель могли бы хотя бы ненадолго приглушить этот хаос внутри. Вся эта злость, тоска и мучительное желание казались чужими. Будто проклятый демон каким-то образом пробрался под кожу и заставил меня все это чувствовать. Но такого просто не могло быть.
Когда ладонь уже легла на дверную ручку, меня внезапно осенило.
Книга. Я совсем забыла о тонкой книге, которую Мархус отдал мне в переходе перед тем, как уйти. Решив отложить поход за каплями до утра, я вернулась к кровати и достала ее из-под матраса. Устроившись на кровати и подложив под спину подушку, я положила книгу на колени. Несколько мгновений я разглядывала потемневший переплет, а потом открыла первую страницу.
Глава 67: «Истоки Гиштара»
Это оказалась не книга.
Под потемневшим переплетом скрывалась старая рукопись. На первой странице не было ни имени автора, ни названия – лишь короткое обращение к тому, кто однажды откроет рукопись.
«Эти строки я писал в разных местах и в разные годы, собирая воедино все, чему довелось стать свидетелем. Рука моя привычнее к клинку, чем к перу, поэтому почерк размашист, угловат и едва ли покажется разборчивым. Но пусть читающий не сомневается ни в одном слове. Я видел это собственными глазами, сохранил в памяти и перенес на бумагу без утайки и искажений. Я прожил жизнь, служа одному воителю, но этот труд оставляю всему своему народу».
Я еще раз посмотрела на строки. Почерк был ровным и аккуратным, буквы читались без труда, а чернила выцвели не настолько сильно, как следовало бы столь древней рукописи. Значит, передо мной лежал не подлинник, а более поздняя копия.
Я провела пальцами по выцветшим буквам и с головой погрузилась в историю. Поначалу она казалась красивой старой легендой о чудовище, которое впервые отступило перед чужим страхом, а потом осталось рядом и незаметно для себя научилось беречь.
В те века, когда земля еще помнила шаги первых Глубинных, жил воитель по имени Нуигини. Не было в нем величия богов, не обладал он и сокрушительной силой, способной переворачивать горы, но был свирепым демоном, чье сердце не знало жалости, а клинки – промаха.
Нес Нуигини в себе проклятие своего рода: в чьи бы глаза он ни заглядывал – будь то поверженный враг, верный слуга или дикий зверь, – он не видел в них собственного отражения, лишь чужой липкий страх или бездонную тьму. Мир отказывал ему в праве существовать. Демон оставался тенью среди живых, пока не встретил ее.
Дева стояла у кромки черной воды. Она была столь прекрасна, что желание вспыхнуло в нем мгновенно – темное, жадное, не знавшее ни меры, ни отказа. Когда Нуигини подошел, намереваясь овладеть ею, она подняла глаза. Демон уже протянул руку, но замер: впервые за сотни лет в человеческих зрачках он увидел собственное лицо – жесткое, опаленное битвами. Страх девушки искажал его отражение, и Нуигини не смог заставить себя приблизиться.
С той ночи Нуигини пытался держаться вдали, но возвращался всякий раз, когда тоска по деве становилась невыносимой. Он приходил неслышно, как дуновение степного ветра, и подолгу смотрел, как она спит. Желание не оставляло его, но стоило деве проснуться и страху наполнить ее глаза, как оно уступало место глухой ярости. Каждая ее слеза словно размывала найденное отражение.
Однажды ночью дева проснулась и увидела его у своего ложа. На этот раз она не вскрикнула и не отпрянула. Лишь спросила, кто он и зачем приходит к ней под покровом тьмы. Демон назвал свое имя, а затем признался, что принадлежит народу Глубин, чьи дети рождаются вдали от солнца.
После долгого молчания дева спросила о его землях. Тогда Нуигини сел рядом – достаточно близко, чтобы слышать ее дыхание, и достаточно далеко, чтобы не пробудить прежний страх. Он рассказал ей о безжалостном мире, запертом под толщей мертвой породы. О вечной тьме, где чистейшая вода бьет из сердца первозданной земли, а в раскаленных жилах недр рождаются редчайшие металлы и кристаллы, неведомые поверхности.
И чем дольше он говорил, тем спокойнее становилось ее дыхание. Она позволила ему остаться рядом и впустила его голос в тишину своей комнаты.
И тогда Нуигини заметил перемену.
Вокруг девы проступила едва различимая дымка – столь тонкая, что любой другой демон принял бы ее за обман зрения. Но Нуигини узнал в ней отголосок собственной силы – слабый, почти незаметный, но несомненно принадлежавший ему. Дымка мягко размывала границу между девой и остальным миром, возвещая первое признание: «Ты стал частью моего жизненного пространства, и воздух у нас один».
Нуигини замолчал, пораженный увиденным.
С той ночи свирепый воитель стал заложником зарождавшейся связи. Он приходил к деве каждую ночь, и с каждым разом его рассказы становились длиннее. Однажды ночь выдалась столь холодной, что дыхание девы белело в воздухе, а дрожь не покидала ее тела.
