Книга Книга Фейшеса, страница 175 – Жауме Кабре

Она в очередной раз встала с постели и, спотыкаясь, ощупью направилась к письменному столу. Потом засветила масляную лампу и принялась шарить в ящиках в поисках тетради в розовой обложке с золотой ленточкой: это был тайный дневник, о существовании которого в жизни ветреной кокетки никто бы никогда не догадался. Мария отыскала чистую страницу, поставила дату и под ней дрожащими руками начертала: «Сегодня я узнала, как лишаются рассудка от любви». Захлопнув тетрадь, она в упоении думала, что сама от страсти с ума не сошла, но была счастлива, что явилась любовному безумию причиной, и чувствовала себя странно, ибо осознавала, что мало-помалу увязает в ловко расставленных силках и становится узницей желания и пламенной любви. Она снова раскрыла свой дневник и с сияющим взглядом порывистым движением запечатлела под только что написанными строками волшебное слово, имя того, кто разбудил ее женское сердце: Кандинский.

Спорить не приходилось: ночь выдалась не из легких. Ровно в три они закончили игру, к вящему ужасу юнца, уверявшего, что его невезению пришел конец и он вот-вот отыграется. Однако было уже поздно, у генерала дрожали руки, а самому музыканту в отсутствии господина Любовского, который, понятное дело, не явился, было почти что не о чем и не с кем говорить. Поясница у него ныла, но он решил, что признаться в этом жене нельзя: она и так уже состроила кислую мину, видя, как супруг одевается, чтобы пойти в игорную.

— Клод, ты словно дитя малое, – донесся голос с кровати из нагромождения бигудей, сеточек и масок, которыми она надежно отгородилась от внешнего мира.

Посвистывая себе под нос, Дебюсси пообещал, что проведет за картами не больше часа, ведь это тоже развлечение, а Де Вержюс пусть катится к чертям!

— Ты только за рояль не садись, а? На ночь глядя.

— Послушай, милочка, что я тебе, ребенок?

Пребывание на отдыхе означало, что полагается развлечься. Поэтому он спустился в игорную, проиграл полтораста франков и не доставил себе этим ни малейшего удовольствия. А теперь у него ныло в пояснице.

Легкие, но ощутимые недомогания тревожили Клод-Ашиля Дебюсси. В свои пятьдесят с небольшим он уже боялся смерти. Любое покалывание вызывало в нем странное волнение духа, напоминая, что с телом шутки плохи, ибо живем мы только раз. Страх был связан не с тем, что с ним будет после того, как он умрет: в таких вещах композитор не разбирался, не знал, права ли Церковь, или же, напротив, ничего, кроме материи, не существует. Подобные мысли приводили его в замешательство. Смерть была ему страшна из-за ощущения, что многое останется недоделанным: навсегда канут в Лету незавершенные замыслы, и уже без него другие будут жить дальше. Он столь многого еще не успел достичь. Когда предстояло решить, куда отправиться на отдых после последних медицинских осмотров, выбор пал на курорт по другую сторону Пиренейских гор по нескольким причинам: во-первых, там не было войны, а во-вторых, он завидовал успехам Мориса (хотя и считал его поверхностным и немного чванливым) и хотел лично ознакомиться с теми стереотипами, из которых черпали вдохновение многие французы, в том числе и Равель. А в-третьих, он втайне уважал мастерство трижды проклятого Мориса и его музыкальную эрудицию. И поручил все устроить импресарио, делиться с которым этими мыслями – о них не подозревала даже супруга – не было необходимости. Месье Пике, хоть и был родом из Руссильона, по-французски понимал вполне прилично: он тут же нашел им место на фейшесском курорте. Место было спокойное, но ни за отдыхом, ни за беседами Дебюсси не обнаружил там ни образов, ни мотивов, которые обогатили когда-то Бизе, Лало и Шабрие, а теперь питали Мориса Равеля. И даже задался вопросом, не обман ли это все.