Книга Книга Фейшеса, страница 173 – Жауме Кабре

— Совсем измельчали в наше время музыканты, – подавив зевок, заметила одна из вышедших на крыльцо перед сном дам, пытаясь помочь старому вояке осмыслить столь пренеприятное известие.

Не тут-то было: генерал только разошелся. Ему уже осточертела толпа иностранцев, которые под разными предлогами увильнули от войны в Европе, чтобы поселиться на курорте рядом с ним и засесть у добрых людей в селезенках. Ни чести нет у этих проходимцев, ни чувства долга, ровным счетом ничего. Впрочем, чрезмерно волноваться и лезть в открытый спор ему не позволял почтенный возраст, а посему он изливал душу в обсуждении более мелких недостатков.

— Оказывается, был у нас здесь какой-то Гранадос^[95], – заметила дама. – Сейчас, правда, умер, но, по мнению приезжих, мы все должны им гордиться.

— Гранадос? – Прихрамывая на одну ногу, генерал подошел поближе. Он остановился, воткнул трость покрепче в землю, поднял голову и попытался вспомнить. – Не помню. В пехоте служил?

— Нет-нет, музыкант.

— Что ж, тогда не важно, – заключил почтенный вояка и пошел дальше. – Я в музыке неплохо разбираюсь, вы не думайте, но никогда особо ею не интересовался. Тоскливая вещь музыка.

Дама вежливо кивнула и засмотрелась через окно на люстру, освещающую зал.

— А я, – добавила она, прикидывая, как бы намекнуть генералу, что пора бы им уже возвращаться с прогулки, – из всей серьезной музыки люблю только сарсуэлу^[96]. В ней хотя бы все понятно.

Утащить генерала с крыльца оказалось делом непростым, но в конце концов он все же проводил ее до вестибюля. По ступенькам старик подниматься не стал, потому что в тот вечер собирался играть в карты. В игорную Неулатс вошел, уже дымя гаванской сигарой.

Прелестной Аделе Турмеде снова пришлось бодрствовать до рассвета. Она была в изнеможении, но сомкнуть глаз оказалась не в силах. Ни нынче, ни вчера. Сколько бессонных ночей ей выпало с тех пор, как прибыл к ним Витольд! Ее душа не находила себе места; безграничное счастье мешалось с противоречивыми угрызениями совести. С Витольдом можно забыться, избавиться от гнета правил, уставов, обычаев, требований, обязанностей, распорядков; можно заглушить память о бесплодно прожитых годах и обрушившихся на отчий дом бедах, из-за которых в ней зародилось безрассудное стремление к монашеству. Она с детства чувствовала, что одна на белом свете, но вкуса влюбленности доселе не знала; с явлением Витольда с глаз спала пелена. Однако мысль о том, что избранник не ответит взаимностью, оставит привязанность без внимания, Аделу ужасала. Столько долгих лет жила она с болью в сердце, страшась внезапных поворотов, которые готовила ей судьба, и жаждала бессмысленного счастья! Из недр памяти возвращалось мучительное раскаяние: послушницей уже не быть, но заслужило ли сердце свободу? Плыть ли по воле волн в тот край, где ждет блаженство, или блюсти строжайший пост и долгий траур по тихому приюту монастырских стен и погибшим надеждам на святую жизнь? В обители рады были от нее отделаться, домашние услали на курорт – осознавали ли они, что здесь ей встретится мужчина? Подозревали ли о том, что в одиночестве страдание еще сильнее источит нежную душу и отдаст ее на милость любого пламенного взгляда, именно такого, как у Витольда? И взгляда, и голоса, манящего, уверенного, мужского и мелодичного… Как же он не похож на визгливые ноты монахинь! При мысли о чудесном голосе бородатого поляка на лице Аделы просияла лучезарная улыбка, и сердце ее сжалось… За их беседами он всегда держался на почтительном расстоянии. И все глядел куда-то вдаль, как будто ему с ней неинтересно… Как же поступить, чтобы надежнее привлечь к себе этого человека?