Книга Книга Фейшеса, страница 162 – Жауме Кабре

— Сударь, – с ледяной улыбкой и встревоженным взглядом ответила юноше Адела, – монашеское призвание не позволяет мне выходить из комнаты после ужина.

Эти слова она произнесла столь категорично, что сразу стало ясно, как сильно ей хочется попасть на бал.

Любовский заключил, что голос этой красавицы слишком нежен для псалмов и песнопений, и решил покорить ее сердце. На следующий день после столь откровенного признания, когда туман по-прежнему властвовал над природой и лобызал стены домов, Витольд и Адела обменялись за завтраком мимолетными улыбками, и он не заметил, что прекрасные глаза незнакомки отмечены бессонницей.

В полдень Любовский осмелился осведомиться, что заставило Аделу скрыться от посторонних глаз в роскоши уединенного курорта, где на каждом шагу на окнах висят скучные занавески и стены разрисованы унылыми вензелями, а она, как оказалось, только и ждала этого вопроса и тут же в ярких красках поведала юноше наиболее удобоваримые подробности печальной своей повести. Говорила Адела с жаром, будто исповедовалась: и все тело ее ломило от рвущегося на свободу одиночества, от которого она жаждала поскорее избавиться. Витольд пропустил мимо ушей наиболее мрачные детали рассказа, боясь, как бы подобные нюансы не оставили в его нежной психике неизгладимого следа, и, чрезвычайно некстати прервав юную послушницу, спросил:

— Сеньорита Адела, а разве вам не скучно без друзей и родных?

Девушка досадливо опустила глаза, давая понять, что не понимает, как галантный кавалер может быть столь безразличен к ее скорбному повествованию. Выдержав паузу, Адела решительно заявила, что верующий человек никогда не бывает одинок, даже если с ним рядом никого нет. Витольд не угадал, к чему она клонит, но афоризм пришелся ему по душе. Прочие расспросы он решил оставить на потом.

Прошло целых десять дней с прибытия Любовского, прежде чем Адела согласилась принять его в своих покоях. Витольд продумал все: вопреки здравому смыслу они откупорили бутылку пряного вина из Приората, от вкуса которого по нежной коже девушки пробегали мурашки, и беседа текла живее и приятнее. Ничем себя не выдавая, Адела рассказывала о монастырских обычаях и о суровости наставниц, он же не стал делиться воспоминаниями.

— Итак, каковы именно ваши обстоятельства? – В ожидании ответа он почувствовал, что вопрос задан неловко, поднял бокал и внезапно залюбовался оттенками веселящего напитка.

— Обстоятельства? Какого рода?

— До чего же густое вино! Каждый глоток как лакомый кусочек.

— В винах у меня неискушенный вкус; для меня все они похожи друг на друга. – Тут она поправила себя: – Хотя ваш выбор безупречен, господин Люпарский. Это чудесный подарок.

— Любовский, сеньорита, всегда к вашим услугам. Я знаю лишь одно: это вино – дитя загадочного края.

Тут Витольд Любовский понял, что разглагольствования о виноделии далеко не уведут.

— Позвольте заметить, что красота ваших глаз затмила причудливую игру красок, рожденную в бокале.

Еще пару раз рассыпавшись в витиеватых комплиментах, Любовский благоразумно предпочел отступить и поцеловал ей на прощание руку.

Она не шевельнулась, пока не услышала, как гость тихо вышел, но тут живо обернулась и принялась обескураженно разглядывать закрывшуюся за ним массивную дверь из темного дуба, каких уже не делают теперь. В комнате оставался только терпкий аромат виноградной лозы, рожденной на кремнистых склонах, среди тимьяна и вечнозеленых цератоний.