Книга Горькая рябина, страница 88 – Василий Оглоблин

Общение с Богом, и молитва как всегда успокоили ее, умиротворенная и покорная, она уже хотела лечь в постель, как до слуха ее долетели звуки идущей машины. Стеклянный хруст снега под колесами замер у ворот. Марина кинулась к окну. Похожая на черепаху военная эмка, гулко стрельнув выхлопной трубой, заглохла у калитки. Из машины вышли два человека и направились к крыльцу. Тревожно, вполглаза спавшая в последнее время мать проснулась, спросила испуганно.

— Кто там, доченька?

— Они, мама. Вставай.

Накинув халат и на ходу поправляя волосы, мать была уже у дверей, когда раздался громкий требовательный стук. Мать откинула крючок и распахнула дверь.

— Не глухие, слышим, – сказала недовольно, – заходите, хоть и незванные.

Стоявший в дверях высокий военный с буденновскими усами усмехнулся.

— А вы словно ждали нас.

— Давно поджидаем, – сказала Марина.

— О, да тут красавица писаная, богиня. Нас интересует Калиновская Марина Николаевна. Уж не вы ли?

— Да, это я.

— Так говорите поджидали. Что большую вину за собой чувтвуете?

— Нет, вины большой не чувствую, чувствую подлость большую.

— Ну, ну, ну, об этом потом. А пока – вот ордер на обыск и арест.

— Смотрите, у нас все на виду. Награбленного ничего нет, разбоем не занимались, оружия тоже нет, нет и книг запрещенных, от политики далеки.

— О, да вы с коготочками,– усатый сел к столу, – Казанцев, осмотри комнаты. Покажите, где жил он?

— Вот его комната. Сейчас стоит пустая. Это комната матери, в этой живу я с сыном.

— Сын большой?

— Идет второй год.

— Значит образна сорок второго, военного?

— Да, родился в октябре сорок второго.

— Ясно. Можете взять с собой пару нижнего белья, порошок и зубную щетку, мыло, немного чего-нибудь из пищи. Ну, что, Казанцев?

— Ничего подозрительного нет, товарищ майор.

— Лады. Будем собираться, Марина Николаевна?

— Я готова.

Мать, все время стоявшая у печи, засуетилась, положила в разостланный платок паляницу, кусок сала, две цибулинки и два соленых огурца, посмотрела на дочь виновато-страдальческим взглядом.

— Больше, доченька, и положить нечего.

— Спасибо, мама. Больше ничего не надо.

Прошла в светлицу, перекрестила сына, обняла мать, погладила по голове.

— Прощай, мама. Береги Кастусика, себя береги.

Одела давно приготовленную старую материну фуфайку, голову повязала старым платком.

— Мама, не надо, не плачь, так будет легче.

И не окидая приглашения, шагнула к двери, окинув на прощание хату долгим печальным взглядом. Села между двух мужчин на заднее сиденье. А когда машина тронулась прильнула к заднему стеклу. Бледный огонек в родной хате вздрогнул и скрылся в белесом мраке. Машину окутало свистящее снежное облако.

VI

Пришла третья военная весна. Под палящими лучами солнца быстро осели, расплавились и потекли снега. Весело зазвенели ручьи, быстро заполняя талой водой лощинки и низкие места, а переполнив их, стремительно и бурно устремились в Ворсклу. И с зари до зари не умолкал в осокорях и ветлах хлопотливый грачиный грай. А на пригорках и взлобках освободившаяся от снега земля парилась, исходила сладковато-солодяным духом. Животворящее дыхание весны услышала, и Марина в своем каменном гробу. В узенькую полоску над щитом, закрывающим зарешеченное толстыми решетками окно она увидела голубое-голубое небо и уловила волнующий хмельной аромат весны: пресный запах талой воды и тающего снега, прогретого лучами солнца назема у конюшни в глубине двора, откуда-то залетевший запах дымка от весеннего костра, запах сжигаемых прелых листьев, чуткое ухо уловило картавый стрекот прилетевших и обживающих скворешни скворцов. Душа ее, сегда переполненная нежным лиризмом и чуткая к красоте очень болезненно откликнулась на эти зовы новой, двадцать второй в ее жизни весны. Но какая-то отвратительно жестокая, злая и свирепая сила, не поддающаяся ее пониманию, не воспринимаемая ни ее сердцем, ни ее душой, невыразимая простыма человеческими словами вторглась в ее тихую, добрую, ни в чем злом неповинную жизнь и лишила ее возможности восхищаться и радоваться этой новой весне, двадцать второй в ее жизни. Эта злая сила намерена немилосердно вычеркнуть из ее жизни радости земного бытия, стереть не оставив и следа ее первую земную любовь, замуровать в каменном гробу СИЗО все ее чувства, все ее желания и порывы, убить ее душу, ожесточить ее нежное сердце. Нигде весна не чувствуется человеком так остро и сильно, так больно и мучительно как в неволе. Ночами она простаивала у окна, вдыхая ядреный весенний воздух и стараясь уловить в щелке хотя бы одну звездочку в ночном небе. Но даже этой маленькой радости она была лишена: полоска была слишком узкой и звезды не заглядывали в эту прорезь.