Книга Горькая рябина, страница 85 – Василий Оглоблин

Темнота после таких вспышек становилась еще гуще, плотнее и давила еще тяжелее. Мыслей в голове почти не было. Тягостное предчувствие близкой и неотвратимой беды не покидало Марину. В том, что ее вот-вот оторвут от сына, от матери, от родного дома и осудят на многие годы лишения свободы она не сомневалась ни на минуту. В памяти был жив тридцать седьмой, когда каждую ночь кого-нибудь брали, то секретаря райкома партии и председателя райисполкома, то директора школы, то директора заводишка. Сколько их, исчезнувших в том страшном году невинных, сном духом не помышлявшие ни о террористических актах и заговорах, ни национализме. А она виновата и должна быть наказана. Возмездие неотвратимо. Каторги она не боялась. Никакие физические страдания на каторге где-то в далекой заполярной Воркуте или на знаменитой Колыме не страшнее страданий нравственных, которые терзают ее сейчас. Да и может ли быть каторга страшнее того, что она уже пережила однажды в своей короткой жизни в тридцать третьем году, когда села и хутора вымирали до последнего человека, когда люди ели людей, когда она лишилась любимого дедушки, бабушки, братика. Страдания настоящие, а не мнимые, не показные очищают душу. И она готова страдать за свою любовь.

Так думала Марина, а старинные часы в простенке в унисон ударам ее сердца пульсировали в темноту тук- так, тук- так и время сочилось как песок сквозь пальцы, приближался миг еще одного страшного удара, ожидавшего Марину и ее сердце чувствовало этот удар, вещало ей о нем, только не могло сказать.

В кроватке заворочался и захныкал Кастусик. Марина встала. Зажгла на столе лампу, подошла к ребенку.

— Спи, мое дитятко, еще ноченька темная, громушко по небу погуливает, тучка небесная плачет горькие слезыньки на темную степь роняет, спи, ангелочек мой, я тебе песенку спою.

И запела в полголоса нежную и печальную украинскую песню: "Цвите терен, пвите терен". Ребенок посмотрел на мать широко раскрытыми глазами, улыбнулся и опять уснул. Марина посидела около кроватки, тяжело вздохнула и легла. В голове начали крутиться и путаться печальные мысли о горькой сиротской судьбине ее сыночка, такого милого, такого родного, уже вполне осмысленно заглядывающего ей в глаза и она, измучившись, задремала, забылась в нездоровом сне. А по земле шагал уже новый сорок четвертый год и жидкий холодный дождик сеялся и сеялся из отощавшей тучи, обмывая ему дорогу.

Марину еще убаюкивала утренняя угарная дрёма, когда она услышала за стеной недовольный голос матери.

— Заходи, раз пришел.

Марина встрепенулась, села в постели, поправила рассыпанные по плечам волосы. Кастусик спал. В окна цедился мутный свет ненастного дождливого дня.

— Мама, кто там? – громко спросила она.

— Николай пришел ни свет, ни заря.

— Какой Николай? Сосед?

— Он. В форме и с оружием.

— Я сейчас. оденусь и причешусь. Пусть подождет.

"За мной пришел, – мелькнула мысль, – служит вероятно у них фараоном, жандармом. Он такой, службист. Еще в школе это за ним замечалось, ябедничать директору, предавать товарищей. Ну что ж, оно и лучше. Перестану мучиться ожиданием…"

Марина спокойно натянула на себя простенькое штапельное платье в горошек, повертелась перед зеркалом, причесала свои пышные волосы, уложила их в тугой узел на затылке, протерла неумытое лицо одеколоном, подарком Вилли, и вышла, сама удивившись своему спокойствию. Окинула взглядом с головы до ног франтоватого друга детства, одетого в новую офицерскую форму, заметила на погоне две звездочки, сказала почти дружелюбно.