Книга Горькая рябина, страница 87 – Василий Оглоблин

И протянул Марине толстый бумажник Вилли.

— Тут все его документы, письма какие-то. Прощайте.

И ушел, поскрипывая новыми сапогами.

— Гусь миргородский, – проводив незваного гостя презрительным взглядом, тихо сказала Марина, – отравил новогодний праздник.

— Ой, доченька, не только новогодний праздник, он нам всю жизнь отравит. Злой он и сердце у него недоброе. Сидит, наверное, уже донос на тебя пишет. Каким ядовитым взглядом посмотрел он на тебя, уходя…

Пусто и печально стало в хате Калиновских, словно из нее только что вынесли покойника. Марина ушла в себя, сидела часами словно окаменелая над кроваткой спящего Кастусика, роняла на ребенка редкие и крупные глицериновые слезины, на утешения матери отвечала молчанием или одной словно заученной фразой.

— Ах, уж скорее бы арестовывали.

В первую ночь после прихода Николая долго сидела, перебирая документы и письма убитого мужа. Письма были написаны мелким убористым почерком. Горько сожалела, что не может их прочитать, что не выучила с ним немецкий язык. Письма были написаны на незнакомой узорчатой плотной бумаге и до сих пор источали незнакомые запахи чужой и неведомой ей жизни. Но и таинственные, непонятные были дороги ей, это бы ли письма ему, он их читал и хранил, это была крохотная частица его жизни последних недель и дней. И изучив все содержимое кожаного бумажника, Марина обернула его лоскутом батиста, перевязала черной лентой и отдала матери.

— Мама, сохрани это до моего возвращения, если даст Бог мне когда-нибудь возвратиться под отчий кров. А если не вернусь, то, когда подрастет Кастусик – отдашь ему и скажешь, что это от его отца. Мне кажется, что Кастусик – вылитый отец, уже сейчас я узнаю в нем черты Вилли.

— Господь с тобой, доченька, неужели ты думаешь, что осудят надолго?

— Надолго, мама. И вряд ли я уцелею. Но я ни о чем не сожалею, ни в чем не раскаиваюсь.

— Так за что же, за что? Что ты человека убила?

— Ах, мама, какая ты еще наивная. Если бы я убила человека, то мне дали бы лет семь-восемь. А так дадут либо расстрел, либо двадцать пять лет каторги на Колыме. Разве вынесу я эти два с половиной десятка лет там, где морозы бывают до шестидесяти градусов, где птица замерзает на лету и падает на землю камнем? Нет, мамочка милая, будь готова к самому страшному. Или ты не знаешь, что творится в нашем социалистическом обществе. Сотни тысяч людей уничтожили в тридцать седьмом. И каких людей. А я, что для них значу я, так, козявка какая-то, божья коровка, наступил и мокрого места не осталось.

— О, доченька, доченька, не говори такое страшное, Бог милостив, авось все обойдется. Или они не люди?

— Мы для них не люди. Но не будем об этом. Береги себя и Кастусика береги. И прости меня за все.

— Бог с тобой, что это ты раньше смерти умирать собралась? Все образуется.

— Сердце подсказывает, вот-вот явятся за мной.

И потянулись горькие и ненастные зимние дни. Хмуро и сумно было за окнами, хмуро и сумно в хате. За два дня до великого праздника Рождества Христова ночью вдруг вызвездилось небо, сильно подморозило и пошел крупными пушистыми хлопьями снег. Обильный снегопад не унимался двое суток, покрыв дремотный город и продрогшую от долгой слякоти степь толстым пушистым ковром. Все вокруг преобразилось, все сверкало в лучах маленького негреющего солнца ослепительной белизной, земля умиротворенно вздохнула и погрузилась в сон. По улице, убегая в заснеженную даль, теряясь где-то за кирпичным заводом протянулся санный путь. В просветленном воздухе разлился крепкий бодрящий морозец. Светлее и легче стало и на душе у Марины. В самый канун рождества поздним вечером, когда Кастусик и мать уже спали, Марина долго и усердно молилась, отвешивая земные поклоны. Перед строгим ликом Спасителя теплилась лампада, язычки желтого пламени бестрепетно тянулись к образу и были словно нарисованы. Марина разговаривала с Богом искренне и доверительно как с отцом или матерью, она ничего не просила себе, она просила у Господа парства божия своему возлюбленному убиенному рабу божию Василию, просила продлить жизнь матери и здоровья и радости своему несчастному сыночку, Кастусю, который вот-вот останется круглым сиротой в этом злом и несправедливом мире.