Книга Горькая рябина, страница 89 – Василий Оглоблин

Камера была слишком мала и для прогулок, два шага на полтора и половину ее занимала узкая железная кровать, привинченная к полу и привинченный к стене столик, табурет и параша. В ней можно было только метаться как зверю в клетке. Большую часть дня Марина лежала, укрывшись до подбородка грубым серым одеялом и своей фуфайкой, а ночи простаивала у окна, отгоняя нахальных крыс. Ее ни разу не вызывали на допрос, о ней, казалось, все забыли. только три раза в день открывалась дверь, надзиратель молча ставил на столик кружку с кипятком и ломтик хлеба, в обед – жестяную банку с жидкой теплой баландой, от одного запаха которой Марину тошнило и тянуло на рвоту. На ужин всегда приносили небольшой кусок жареной воблы и ложки две несоленой, отвратительной на вкус чечевичной каши, редко гороховой.

А за толстыми каменными стенами дули теплые южные ветры, звенели беспечные ручьи, пели птицы, ярко светило солнце и в сердцах людей расцветала любовь и новые надежды согревали остуженные войной души.

В один из таких ослепительно ярких, золототканых дней средины марта Марину подняли раньше обычного. В дверях появился высокий и тощий как вяленая тарань с бесцветными ничего не выражающими глазами, с фиолетовым сабельным шрамом во всю щеку надзиратель Грицько, человек уке не молодой и всегда доброжелательный к Марине.

— Калиновская, с вещами.

— Куда меня, дядько Грицько?

— Г-м-м, куда. Этого, барышня, вам знать не положено. На сборы даю три минуты. Этап во дворе ждет.

И закрыл железную дверь, но скрежета ключа Марина не услышала, значит дверь осталась открытой. Собирать было нечего. Марина обулась, причесалась и села на койку, готовая к отправке с вещами.

Охранник пнул ногой дверь, вошел в камеру, прошептал.

— В Москву едете. На пассажирском поезде. В купейном вагоне. С шиком. Четверо вас, – и грустно улыбнулся, – прощайте, барышня.

И выкрикнул громко так, что Марина от неожиданности вздрогнула.

— Пошли, Калиновская.

Пройдя по узкому полутемному коридору следственного изолятора службы безопасности, где Марина просидела пятьдесят восемь суток в одиночной камере, она шагнула в открытую дверь, спускаясь по бетонным ступеням, чуть не упала, дохнув полной грудью глоток ядреного весеннего воздуха. Голова закружилась, из глаз брызнули снопом золотые искры.

— Осторожно, барышня, – придержал ее за локоть надзиратель, – дурно стало? Такой вздух после камерной вони и такой яркий свет. Это бывает.

— Ничего, я привыкну.

Посредине глухого двора, обнесенного двухметровым забором стояли в сторонке от луки три женщины. Рядом, дымя самокрутками, переминались с нога на ногу два солдата с винтовками, вышел офицер, вручил сержанту какие-то бумаги, оглядел с ног до головы женщин, задержал взгляд на Марине, сказал строгим голосом.

— Поезд в семь пятнадцать. Вагон три. Купе второе и третье. Все. Марш!

И вот идут они посредине широкой полтавской улицы, разглядывая полусгоревшие дома со слепыми провальями окон, горы битого кирпича, арматуры и щебня, тихо переговариваются между собой, знакомясь. Рядом с Мариной идет стройная светловолосая женщина лет двадцати восьми- тридцати с красивым бледным лицом, огромными голубыми глазами и высоким бюстом. В руке у нее маленькая дамская сумочка, на голове модная шляпа.