Книга Горькая рябина, страница 91 – Василий Оглоблин

— Ха-ха-ха, а плюхи и бандюги все в шляпах.

— А молодесеньки яки и яки гарни, мов писанки.

— А на тебя вот немец и не кинулся бы на обезьяну.

— Тьфу на тебя, пранцеватый. Хай тоби очи пенькнуть.

— То-тю, скаженна, не жинка, а видьма…

Любят полтавчане побалакать и пожартовать. Злые и шутливые реплики еще летели вслед женщинам, пока не потерялись в людском гомоне. Часы на изрешеченном осколками здании вокзала показывали без четверти семь. До отхода поезда оставалось еще полчаса. посадки еще не было. Сержант постучал прикладом в дверь тамбура третьего вагона. В окно выглянула пожилая проводница, открыла дверь, впустила.

— Вот, девочки, занимайте второе купе, а вы, солдатики, размещайтесь рядом, в третьем, так начальник распорядился.

— Все верно. Тащите белье.

— Зараз, зараз.

Женщины, озираясь, вошли гуськом в купе, как по команде сели по двое на нижние полки.

— Ну что ж, давайте знакомиться, Ольга из Опошни.

— Софья Андреевна, из Полтавы. Местная.

— Галина из Кобеляк.

— Марина из Хорола.

— Начинаются дни золотые, – густым грудным голосом пропела Ольга слова из известной блатной песенки, – куда нас, девочки?

— Известно куда. Видела табличку на вагонах Полтава-Москва. В столицу едем, в Москву за песнями.

— Мне дядько Грицько, надзиратель еще дома сказал по секрету, что повезут нас в Москву в Бутырский замок, – сказала Марина и смутилась.

Все захохотали.

— Мариночка, что уже домом стал тот сырой и холодный бетонный склеп?

— Привыкать надо, девочки; привыкать, еще и не такое увидим и может быть и в самом деле те одиночки полтавские покажутся домом, – сказала Софья Андреевна и все притихли.

Пока стелили постели Софья Андреевна и Марина на нижних полках, а Галина и Ольга на верхних, в нагон хлынули пассажиры, поднялся разноголосый гвалт, гомон, смех, стук нижних полок, топанье ног по коридору. Поезд тронулся. Проплыли грязно-бурые станционные здания, корпуса цехов каких-то заводов, кособокие припавшие к земле хатенки пригорода, окруженные проткнувшими небо тонкими пирамидами раин и распахнулись залитые щедрым весенним солнцем неоглядные дали.

Марина подсела к окну и не слушая пустую болтовню подружек по несчастью всматривалась в пропливающие мимо картины. А за окном, овеянная тихой печалью и скорбью простирались родная земля, искалеченная и изуродованная войной, словно по ней только-только проскакала с гиком и воем дикая свирелая конница Чингисхана. Нежным лиризмом и неувядаемой даже в войну красотой дышали залитые вешним половодьем луга и поля с затопленными одинокими строениями, строем шагающими по обочинам дорог ветлами и бересклетами, с ветряками на пригорках, с далекими сверкающими золотом куполов храмами. И от всех этих залитых талой водой творений человеческих рук, рощиц, перелесков, одиноких дубов и зеркальной глади исходило серебряное сияние, а редкие островки тающего по отножинам глубоких оврагов снега светились нежно-перламутровым светом. И от всех этих картин в душу Марины пахнуло тихой и мирной, бесхитростной человеческой жизнью на прекрасной и мудрой, невыразимо доброй земле, по чьей-то злой воле, ввергнутой в хаос мук и страданий, смерти и разрушения, где естественная извечная любовь человека к человеку стала преступлением.

VII

В предвечерье, когда огромное раскаленное солнце начало опускаться за гривку далекого леса, брызнув на землю снопы золотистых лучей, бойкая хохотушка Галина из Кобеляк, долго сидевшая задумавшись у окна, вдруг сорвалась и постучала в дверь. Часовой приоткрыл.