Книга Горькая рябина, страница 110 – Василий Оглоблин

Но вот однажды в средине марта, в тусклый и ветреный день, когда время от времени начинал сеяться мелкий как пыль дождец и не набрав силы, утихал, не прибла даже пухлую пыль на дороге, Катерина, выглянув по привычке за калитку, насторожилась, замерла. Сердце встрепенулось. По улице, провожаемый беззлобным тявканьем дворняг, шел в их сторону Охрим, посасывая короткую трубочку.

"От Мариночки весточка, – мелькнуло в сознании Катерины, – где-то она, как-то она?"

И Катерина, гонимая предчувствием, быстрыми шагами засеменила навстречу почтальону, радостно улыбаясь и протягивая обе руки.

— Родненький наш, мне весточку долгожданную несете?

— Вам, Катерина Павловна. Только что-то письмо подозрительное. Надо полагать казенное. Читайте и я послухаю коли не секрет.

Катерина дрожащими руками вскрыла грубый конверт и вся почернела.

— Охриме! Похоронка.

— Читайте. А не то дайте, я прочитаю.

На листке перед глазами Катерины зловеще запрыгали черные буквы.

"Ваш муж Калиновский Николай Дмитриевич, верный присяге и воинскому долгу, пал смертью героя в боях за советскую родину третьего марта 1943 года при освобождении от немецко-фашистских захватчиков древнего русского города Ржева. Похоронен в братской могиле города Ржева".

И вся окаменела. Ни одна слезинка не брызнула из глаз.

— Ржев, Ржев, Охриме, голубчик, вы человек бывалый. Скажите, где он этот Ржев, я и не слыхивала ни разу такого миста?

— Как же знать Ржева, Катерина Павловна. Добре знаем. Это недалече от Москвы по Волоколамскому шоссе или по железной дороге на Ригу между Волоколамском и Великими Луками. Лютые там шли бои в сорок первом и начале сорок второго. Руку свою там оставил. А Микола убит третьего марта сорок третьего. Это уже при освобождении, когда немцев оттуда пинком под зад вытурили. Царство небесное Миколе Дмитриевичу. Добрый был козак.

Прочитав похоронку, Катерина тяжело опустилась на лавочку позле перелаза. Охрим присел рядом, старательно набивая свою трубочку самосадом. Катерина не завыла по-бабьи в голос, не рвала на себе косы, не кусала губы, не стенала от отчаяния и непомерной тяжести свалившегося на нее нового страшного горя. Глаза ее были сухими и пылающими. Слезы уже все были выплаканы. Сердце окаменело. Она с прона тельной ясностью поняла, что жизнь ее кончилась, оборвалась как плохо скрученная нитка. Оборвалась в сорок два года, что той жизни, которая была до войны уже никогда не будет, нет на земле силы, которая бы смогла вернуть ее.

Охрим, затягиваясь крепким ядовитым самосадом, утешал вдову как мог.

— Утешься, милая, не ты одна. Сейчас весь Хорол, вся Полтавщина воет. Похоронок за два с половиной года накопилось там, в штабах пропасть и теперь они хлинули как весеннее половодье, затопляя землю слезами вдов и сирот. Кожен день пачками разношу их и от стонов и плача скоро сам ума решусь. Утешься, вот об ём думай, его береги. Дочь-то…

И не договорил. Кастусь стоял около бабушки, смотрел на ее искаженное болью лицо, готовый сам разреветься.

— Вот и на соседа вашего Степана похоронка. Ганна волчицей взвоет. И на Нехтодя, и на Онисима. Багатсько, багатсько их. Бувай здоровенька. Внука береги.ов

И пошел дальше разносить извещения о гибели хороловчан, накопившиеся за годы оккупации Полтавщины.