Книга Горькая рябина, страница 113 – Василий Оглоблин

Екатерина Павловна слушала, удивлялась и радовалась этой новизне, что-то, значит, стронулось в душах людей, о боге вспомнили.

— И часто крестят? – спросила она.

— Каждое воскресенье. Война войной, а младенцы на свет божий появляются, жизнь идет своим чередом. А почему ко мне едут – понятно, место глухое, глаз лишних нет. Безопаснее.

— А венчания?

— И венчания бывают, хотя, признаться, реже. Женихи-то или с сырой землей повенчаны или в окопах. А от Бога народ не отвернулся, как слуги сатаны ни принуждали к тому, какими жестокими карами ни угрожали. Только теперь, сударыня, распознать человека стало мудрено, все в масках, как на маскараде. Раньше все было открыто: дворянин – значит дворянин, у него своя стать, мещанин – значит мещанин, духовное лицо – значит и вид, и достоинство у него особые духовного лица. А теперь на каждом маска, поди узнай, что скрывается за этой маской. Великая ложь и великий страх изуродовали человека, лишили его души и божьего подобия. Да, как видно, еще не совсем превратили в бессловесного раба, в рабочую скотину, в винтик. Даже партийные сановники поняли, что во всех громких словах их и подлых делах их – гнусная ложь, а истинными мыслями и истинными чувствами, потайными от всех руководит Господь, и на все, что ниспослано тебе, что происходит с нами – святая воля его…

Уже и солнце село и синие сумерки сгустились, и в кронах деревьев начало вить ночное гнездо густотемье, а они все беседовали. Рад был отец Дионисий поговорить со свежим разумным человеком, отвести душу. Улеглись уже близко к полночи, отец Дионисий полез на печку, а Екатерине Павловне постелил на лежанке. Но обоим не спалось, долго еще разговаривали в темноте.

— Батюшка, как же вы живете один? Трудно ведь одному.

— Нет, слава Богу, перебиваюсь. Народ у нас в деревне милосердный, жалостливый, не забывают старика, навещают. Кто яичек принесет, кто глечик ряженки, кто вареников горячих макитру. А я едок-то никудышный, больше на чайку сижу да на сухариках. Матушка моя Аглаида, царство ей небесное, преставилась давно, четырнадцатый год пошел, осиротила меня грешного. Сыновья были. Два. Оба офицеры. В ту еще большую войну сложили головы за Отечество неженатыми, потомства не оставили. Вот и копчу небо один как перст на закате дней своих.

Слышно было как отец Дионисий тяжело вздохнул.

— Слуку вот Богу и людям в меру сил своих и смерти жду.

— А не страшно, батюшка, умирать?

Отеп Дионисий рассмеялся.

— Страшно? Что вы, дочь моя. Какой страх? Страх по земле ходит, а в смерти есть величие, радость и счастье. Смерть избавляет от земных скорбей и печалей, от недугов и страданий…

— Да в чем же счастье-то?

— А в том, что душа освобождается от земных тенет и входит в жизнь вечную. Разве это не счастье? Однако, спи, сударыня моя.

— Спокойной ночи, батюшка.

Стариковский сон краток как утренняя роса, не успеет лечь на травы, как уже и испарилась, парком изошла. Ох-хо-хо, спи, милая…

А утром чуть свет Екатерина Павловна, попив чайку и ласково простившись с отцом Дионисием, взяла свой посох и зашагала дальше, удивляясь красоте и бедности этого совсем не похожего на Полтавщину края. Села на правобережье над Днепром напоминали стадо гусей, идущих цепочкой к воде, одно кончалось, другое начиналось. Но ни на одном не останавливался Катеринин взгляд: убогие, кособокие с подслеповатыми оконцами хаты тянулись одной улицей на нескольо верст. По пыльной улице скакали на одной ноге вихри, поднимая в небо тучи песка и гусиного пуха. Ветряки на пригорках все как один были с перебитыми крыльями и казались Екатерине большими птицами-подранками изо всей силы пытавшимися взмахнуть крыльями и улететь в те благодатные и веселые времена, когда они мололи, распространяя на всю округу сытный хлебный дух, и не имевшими сил исполнить свое желание. Так и стоят, поросшие мхом, поскрипывая под порывами ветра всеми суставами и наводя на людей смертельную тоску. Давно уже, с конца двадцатых годов не мололи они жито и золотую пшеницу, некому было молоть, хлеборобы теперь с темна до темна работали за колхозные палочки, а трудодень не зерно, его не смелешь и паляницу из него не испечешь. Перевели селян на казенные кирпичи, кислые и тяжелые как ком глины с погоста. Горько было Катерине слушать стон перебитых крыльев ветряков и она, ускоряя шаг, спешила поскорее пройти мимо.