Книга Горькая рябина, страница 112 – Василий Оглоблин

Больно было Катерине смотреть на родную землю по которой только что прогрохотала огненным тайфуном война, на вымершие хутора и села, на опустевшие хаты, на заросшие бурьяном нивы, на нищих голодных лодей. Особенно жутко было Катерине вечерами, когда подходя к хутору или селу, не слышала она как прежде звонких грудных голосов, поющих протяжные и печальные украинские песни: "Посияла огирочки близко над водою, сама буду поливаты дрибною слезою…" Мертвая тишина стояла в селах, только кутко кричали на погостах совы и пугачи, пророча новый голод и смерть.

Ледоход на Днепре уже прошел. Добрый старик-рыбак в приднепровском селе Веремеевка, выслушав Катерину, ни слова не говоря, повел ее к Диепру. Спустившись по узкой, мало хоженой тропинке с высокой кручи, с которой видно на десятки верст окрест, усадил в утлый рыбацкий баркас и перевез на правый берег. Только Днепр показался Катерине прежним, такие же голубые волны как встарь, бились о борта баркаса, также плавилось на стрежени уже пригревающее по-летнему солнце, теми же запахами прибрежной тины и водорослей дышала водная гладь. Великая могучая река жила своей извечной жизнью. На протянутый старику рубль он взглянул из-под лохматых седых бровей печально, сказав.

— Ступай, милая, куда надо. Бог заплатит.

И оттолкнув от берега лодку, прыгнул в нее, взмахнул веслами и скрылся в белых бурунах на гребнях волн. Над водой стремительно носились с гортанным картавым криком сизокрилые чайки, потянуло откуда-то дымком костра, на угоре виднелось село, донесся даже полузабытый крик петуха. Пахнуло близким жильем и жизнью. И Екатерина Павловна, широко переставляя посох, пошла вдоль берега вверх по течению искать подальше от больших дорог хутор или глухую деревню. Она была за Днепром, а это все равно, что в чужих краях.

В небольшом сельце Думанцы, притулившемся к лесу Екатерина Павловна к великой радости обнаружила Храм Божий. День был воскресный, в храме шло богослужение, и она полностью отстояла со свечей в руке обедно в этой ветхой деревянной церквушке с бедным убранством и обшарпанными стенами. После обедни ласково упросила такого же старого и ветхого как церквушка батюшку отслужить панихиду по убиенному рабу божьему Николаю. Очень захотелось ей осесть в этом глухом сельце, но хат на продажу не оказалось. И переночевав по приглашению батюшки у него в скромной и бедной хатке, она отправилась дальше.

Душевное тепло и ласку уносила Екатерина Павловна из полюбившегося ей сельса Думанцы. Накануне до густых сумерек просидели она с отцом Дионисием за небольшим столиком под набирающим цвет абрикосом в небольшом поповском садике за чашкой чая и душевной беседой. Отец Дионисий был стар, шел ему уже восемьдесят седьмой год. Жил один в маленькой убогой хатке рядом с церковью. Но крепок был еще старик и скор на ногу.

— Бога в людских душах как ни усердствовали слуги дьявола убить не смогли, – говорил отец Дионисий глуховатым старческим голосом, небольшими глотками отпивая чай, настоянный на каких-то душистых травах, – вот и сегодня, скажу вам, сударыня Екатерина Павловна, окрестил шесть младенцев со всей округи. Из Чигирина и Смелы, Шполи и Корсуня. И заметьте, сударыня, крестили крупные заправилы нашей жизни, ответственные партийные и советские работники. Христом богом умоляли сохранить все в строжайшей тайне. Боятся. А какая тайна может быть от Бога? Бог все видит, все знает. А один советский чиновник поднес на ремонт храма десять тысяч рублей. Храм-то божий, сами видели, ветхий, в великом запустении. Крышу надо перекрыть, купола покрасить, паперть вся сгнила. Приход бедный, люди перебиваются кой-как с редьки на квас. А большой руководитель и подсунул тайно: обновите, батюшка, храм. А один районный руководитель подарил ковер персидский, больших денег стоит. Постелил в алтаре.