Книга Горькая рябина, страница 109 – Василий Оглоблин

А за окнами вдруг потемнело. Небо распорола молния. Оглушительно прогрохотал гром. Хлынул проливной дождь. Ливень. Потоки воды с грохотом и клекотом понеслись по водосточным трубам. Небольшой тюремный дворик за окном превратился в огромнуо лужу. А дождь хлестал и хлестал. Сергей Рудольфович закрыл окно и сел писать обвинительное заключение, думая: "Не захотела отдаться мне – отдашься какому-нибудь бритоголовому Ваньке Свиное ухо. Сгною в лагерях на Колыме…"

А Марина, проходя впереди надзирателя по мрачным и гулким коридорам Бутырки, улыбалась и думала: "Лучше умереть, чем просить милостыню, кто это сказал? Это слова Сираха. И еще он сказал: во всяком деле верь душе своей. Я превозмогла сейчас бесовское искушение, сатанинский соблазн купить себе спасение ценой падения, предательства моей любви, потерей совести, закланьем души. Я стояла на грани погибели. Господи, благодарю тебя, что не дал мне упасть, продать сатане свою душу, потерять свою честь. Господи! Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами, не дай мне забыть, что все, что бы со мной ни случилось ниспослано тобой. Руководи моею волею и научи меня верить, надеяться, терпеть, прощать и любить…"

И пошла в камеру спокойной и умиротворенной. И камера уже не показалась ей такой ужасной и такой отвратительно грязной, и на лицах ее обитательниц Марина увидела больше теплоты и света, а в грустных глазах больше добра и надежды.

В грязные стекла окна обильными струями плескал дождь и по бурой стене текли мутно-рыжие потёки, образуя на полу под окном большую лужу.

Ольга бросилась навстречу, затормошила.

— Ну как, Мариночка?

— Мне кажется, что следствие уже окончено, осталось подписать обвинительное заключение и – в суд.

— О, Господи, скорей бы уже.

— Скоро, скоро, Оленька, покатим туда, куда Макар телят не гоняет.

Хотела рассказать обо всем Ольге, но вовремя остановилась, вспомнив слова из Евангелия: "Кто хранит язык свой, тот бережет душу свою".

В душе у Марины был мир и лад.

Пришла весна. Март-березень быстро согнал недолго пролежавший в степи снег. Наступили теплые, парные дни. Над степью закурилось, поплыло a волнистое голубое марево. Прилетели лелеки и поселились в старом гнезде на клуне. Говорят, что подворье, где селится добрая птица аист никогда не покидает счастье, в счастье, похоже, навсегда покинуло кату Калиновских. Тихо и пустынно стало в ее чепурненьких горенках, не слышно не только веселого смеха, но даже громкого голоса. Екатерина Павловна, а на нее глядя и маленький Кастусь говорили редко и полушепотом, словно в хате был покойник. От Марины вестей не было. Ничего не слышно было и об отце. Полгода прошло как освободили Полтавщину, если бы муж был жив, то разве не сообщил бы о себе, не подал бы весточку. Значит нет Николая живого, сложил где-то свою кучерявую цыганскую голову и воронье выклевало черные очи красавца-козака. Думы, думы, липкие, тягучие, горькие, неотступные думы. С ними белый день встречала Катерина, с нами и отходила ко сну. Но и сна не было. Ночи напролет лежала, глядя в темноту, а днем нет-нет, да и устремят долгий тоскующий взгляд в даль улицы, все выжидает однорукого почтаря Охрима с кожаной сумкой через плечо. Но Охрим забыл дорогу в их куток.