Книга Горькая рябина, страница 108 – Василий Оглоблин

— О, только вашей взаимностью. Только взаимностью.

— Купить себе свободу ценой подлости, лжи и падения? Я правильно вас поняла?

— Ценой совсем безобидной лжи. Подлости я в этом не вижу, тем более вашего падения.

— У вас не все нормально со зрением, гражданин следователь. А отвергаю первый вариант. Я не могу предать свою любовь. Предав свою любовь, я предала бы себя. Я презирала бы и возненавидела себя, как самое последнее, самое жалкое ничтожество. Я убила бы себя. Нет, нет, что угодно, тюрьма, Колыма, лагеря севера, смертная казнь только не это гнусное предательство. И вы? Разве вы не совершите предательство? Разве вы не измените родине, долгу, присяге, разве вы не потеряете чести? И разве это не страшнее смерти?

— Успокойтесь, прошу вас, – Сергей Рудольфович протянул Марине стакан воды, – на вас лица нет. Как вы все близко принимаете к сердцу, какая вы эмоциональная.

Марина отпила глоток воды. Несколько минут молчали. Сергей Рудольфович расстроенно глотал дым папиросы, вскакивал, подходил к окну, быстро возвращался, садился за стол, устремлял взгляд на Марину.

— Так вы отвергаете и мое предложение спасти вас и мою любовь?

— Отвергаю, гражданин следователь. Категорически отвергаю. Я никогда не стану ничьей любовницей, наложницей, женой. Никогда. Я люблю своего мужа и готова во имя этой любви на любые страдания, любые муки,

— Но ведь его нет. Он убит.

— Мертвых, было бы вам известно, любят сильнее и вернее, чем живых.

— И это ваше последнее слово?

— Да. Самое последнее. Я не верю ни в вашу искренность, ни в вашу любовь, вы, вероятно, смутно представляете себе, что кроется за этим словом. Когда любят, то видят в этом чувстве выгоду не для себя, а для любимого существа, стараются сделать лучше не себе, а любимому существу, радостнее и светлее в жизни не себе, благополучнее не себе. Любовь всегда жертвенна. А у вас не любовь и даже не мимолетная, быстро проходящая страсть, а грубая животная похоть. Вы возжелали, используя свое положение, соблазнить и совратить честную порядочную женщину, превратить ее в шлюху, в грязную уличную девку и насладившись вволю обладанием ею, близостью с нею, дать ход вашему второму варианту. Это бесчеловечно и подло. Да, да подло.

Сергей Рудольфович покраснел как вареный рак и нажал на кнопку.

— Уведите!

И отвернулся к окну.

"Все кончено, – думал он с отчаянием, – это не Ольга Белолик, та бы с удовольствием приняла мое предложение. А Марина, Марина – редчайшая порода женщин, твердая как алмаз, ослепительно красивая как бриллиант и неподкупная как боярыня Морозова. Это моя погибель. Да, женщина – непостижимая человеческим разумом тайна. И никто, начиная с древних мудрецов и до наших дней не смог постичь ее. Сколько пересидело передо мной на этом стуле и ни одну из них я не смог постичь до конца. Сидели тут всякие: воровки, бандитки, проститутки, женщины павшие, заблудившиеся в жизни, обманутые, отверженные, преданные нами, мужчинами и предавшие нас несчастные и циничные, злые и добрые, красивые и безобразные. Но Марина, Марина. Такая попалась впервые. И грешная она и святая…"

И пометавшись как затравленный зверь по комнате, опять упал в кресло. Откинулся на спинку. Закрыл глаза.

"Грозовые облака стратусы как улыбка на лице палача. Интересно, что она имела в виду? Кого?.."